============================================================================
Тексты здесь написаны по поводу следующих историй ("тэг" - "первоисточник"):
krowner и rg - Аутодафе 2.0
mitia - Житие Мити Птичкина, или Йокер может всё
piatno - Путь Пятна
pro_svet - Так тому и быть
sol&bianca - История о том, как и почему я не написала рассказ про "плоский мир"
trap - ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ЛОВУШКУ
diodao - один разговор в тамбуре электрички на Кузнечное, случившийся летом 2005 года; закончено
chasse - Охота на единорога
============================================================================

-Стена всё ещё на месте? – поинтересовался Андреас.
-Э… что? – изумлённо переспросила Ада. – Какая стена?
-Ваша стена, - уточнил церерианин.
-А… стена, - Ада сразу потеряла интерес к разговору. – На месте, что ей сделается.
Андреас кивнул, но, кажется, не её словам, а своим мыслям: «Я так и думал».
Ада вернулась к составлению отчёта. «После сделанного взыскания противная сторона потребовала…». Гм. Вернуть «штрафные» деньги и убираться – под угрозой применения оружия посреднического поражения? Ну да. «… потребовала оставить взысканные средства в её распоряжении и удалить посредников из комнаты переговоров. При этом противная сторона использовала достаточно убедительные аргументы: угрозу ментального вмешательства и холодное оружие (артурианский меч)».
Ада обернулась: Андреас всё ещё стоял за её спиной.
-Что такое? – спросила Ада.
Андреас посмотрел на неё задумчиво и ответил:
-Я приглашаю тебя на ужин. На свидание. Мы должны пойти на свидание, сегодня.
Ада развернула кресло и тоже посмотрела на Андреаса задумчиво. Вчера он приходил, и на прошлой неделе приходил – и всё с тем же самым. Как-то его настойчивость уже стала её раздражать. Пора было принимать жёсткие меры.
-Может быть, - сказала она. – Решу, как только допишу отчёт, хорошо?
-Не торопись, конечно, - тут же спохватился Андреас. – Потом скажешь.
-Ага.
Николас был в неоплачиваемом отпуске по случаю внезапного приступа хандры, он был слишком далеко от офиса, только поэтому Андреас решился подойти к Аде во время работы. Он даже спросил про стену, опять – хотя был уверен, что «хрусталь» на месте и останется там навсегда.
Ада посмотрела, как Андреас уходит из комнаты; кажется, даже его спина излучала радость, смешанную с самодовольством. Ну конечно, предыдущие десяток попыток, все неудачные, ничего ему не сказали, выводы он если и сделал, то точно неправильные. Загадочно улыбнувшись, Ада оставила отчёт недописанным и открыла портал, благо в комнате больше никого не было. Как водится, большая часть сотрудников на рабочем месте отсутствовала.

-Как Вы тут, тётя? – поинтересовалась Ада.
Тётка сверкнула глазами и что-то сказала, без сомнения нечто нехорошее, потому что автоматика «комнаты свиданий» эти слова заглушила.
-Ну я всё понимаю, тётя, - терпеливо ответила Ада, - но Вы же первая начали. Скрутили, надругались над личностью, использовали… чего же Вы после этого хотели?
Тётка поджала губы и стала смотреть мимо неё. Ада вздохнула.
-Тётя, Вы моя единственная официальная родственница, и хотя Вы сидите в тюрьме, на меня будут косо смотреть, если я не получу Вашего благословения в виде подписи на этом чудесном контракте. Ну что Вас стоит, право слово?
Тётка скосила глаза на контракт… Ада аж вздрогнула: лицо тётки вдруг сделалось тоже радостным и самодовольным, будто они с Андреасом сговорились.
-Это за того нахала, наглеца и негодяя? – на всякий случай уточнила тётя.
-Да. Его зовут Николас.
-Отлично. Это для тебя будет сущим наказанием.
Ада вздохнула:
-Как Вам угодно.
Тётка довольно подписала контракт.

Андреас сидел на её месте, когда Ада вернулась; поджидал, конечно же.
-Идём? – тут же спросил он, поднимаясь.
-А?
Ада непонимающе посмотрела на Андреаса: в глазах церерианина уже плясал блудливый огонёк.
-На свидание. Ты мне обещала утром, - немного обижено напомнил Андреас.
-А, я решила не дописывать отчёт, пусть Николас дописывает, - невозмутимо ответила Ада. – И вообще, вот…
Она показала ему контракт.
-Можешь больше не спрашивать, на месте ли стена. Видишь, на какие жертвы ты вынуждаешь меня пойти! Отчаялась тебе объяснять, что я никогда никуда с тобой не пойду.
Андреас ошалело смотрел на подписанную бумагу.
-Даже тётя уже одобрила, - продолжала Ада, - осталось только Николасу подписать. Но за этим дело не станет, сам понимаешь…
Андреас развернулся, презрительно дёрнул плечами и удалился, не прощаясь. Ада скорчила ему вслед гримаску презрения.
Теперь осталось самое главное: спрятать брачный контракт так, чтобы Николас никогда, никогда его не нашёл.

Госпожа Виола спала уже третий день с момента их прыжка – третьи условные сутки, принятые на станции. Она не просыпалась, несмотря на то, что сны её были очевидно беспокойными: металась во сне, бормотала отрывистые слоги – тихо, но испугано, её пальцы чертили знаки в воздухе, и в такие моменты веки дрожали и казалось, что её глаза вот-вот откроются. Но потом она снова замирала, опускалась на подушку и засыпала ещё глубже.
Станция крутилась вокруг чего-то, что невозможно было определить; он был достаточно крупным, чтобы «поймать» Мирцу на орбиту, но почти не излучал и не был ничем освещён. Он хорошо вписался в абсолютную тьму этой части космоса.
-Как ты думаешь, это её начало или конец? – спросил Штурман.
-Кого? – спросил капитан.
-Вселенной.
Они снова стояли у того же самого «окна», что и три дня назад, хотя рассматривать в мире за стенами станции было совершенно нечего. Их азарт и детская радость от приключения может и утихли немного, но отнюдь не пропали, а любопытство и ожидание чего-то необыкновенного усилились.
Впрочем, остальные обитатели станции начинали скучать. Многие были готовы отправиться в путь ещё до прыжка; и это настоящее «никуда» манило по-настоящему всех без исключения. Прыжок в ничто – самая большая приманка для людей «без инстинкта самосохранения».
-Я думаю, для Вселенной это одно и то же, - ответил Якоб.
-А я думаю, что она похожа на тор, и мы сейчас зависли в дырке от бублика, - задумчиво сказал Штурман.
-Болек, ты спятил? – изумлённо спросил Якоб на это, отворачиваясь от окна. – Какой бублик?
-Вселенский, - упрямо сказал Штурман. – Огромный вселенский бублик. Именно поэтому она бесконечна.
Капитан демонстративно тяжко вздохнул и постучал по стеклу.
-Это в голове у тебя, кажется, появилась дырка от бублика. А должно было появиться решение. Ты же штурман.
Болек ответил не сразу.
-Да, я штурман. Я всегда чувствую незримые нити, и я могу «рисовать» линии, и я никогда ещё не был в такой пустоте, как здесь. Здесь нет ничего, кроме нас.
-Есть реликтовое излучение, - возразил капитан. – И фон. Фон тоже есть. Вечный шёпот звёзд, и космический ветер. Слабый.
-Здесь ничего нет, - повторил Штурман. – Мы действительно потерялись.

Зависшая в области штиля, вращающаяся вокруг сгустка черноты, Мирца медленно «остывала»: утихала пульсация его проводящих ворот и всё реже звучали пиратские позывные, приглашающие сошедших с ума присоединиться к путешествию по кроличьей норе.
В этой вызывающей тишине Мирца и проснулась.

Медленно затихли радужные колебания от моего появления, наступила тишина цвета. Я снова был одинок, я наслаждался тишиной и чистотой безлюдного мира. Я был сам как эта тишина, почти совершенен, потому что не имел ни тела, ни души.
Я был ничем и никем, здесь я был самим собой. Настолько полным было это ощущение, настолько непохожим на что-либо иное. Я помнил слишком много цветов, слишком много звуков, слишком много лиц и поступков. Всего слишком много – и всё это вовне. Себя я не помнил.
Когда я выхожу из этого пустого, светлого места, когда на время я покидаю это идеальное убежище, я снова растворяюсь во всём этом «вовне», но ещё хуже то, что я растворяюсь в «них».
Во всех, кто живёт, когда я уже умер.
И если бы это было лишь после смерти, если бы я был призраком, растягивающимся в тонкую паутину от соприкосновения со слишком плотным ныне миром. Но и при жизни я растворялся.
«Они» пожирали меня. Я поначалу не понял, что дело в этом. Ведь признаки моего состояния могли говорить о чём угодно: я путал слова, я писал сначала вторую букву, потом первую, и то же делал со слогами; я точно также и читал, переставляя предлоги, меняя тем самым значения фраз. Я всё понимал и всё видел, но всё менял местами.
Ведь правда же, это могло значить что угодно? Я списывал это на усталость, на плохой сон.
Свет становился более тусклым – иногда. Я щёлкал выключателем, я видел, что лампа горит и потухает, но не было никакой разницы в освещении. В комнате оставался полумрак.
Изнашивалась не только моя способность воспринимать и отображать мир, даже обувь моя стала изнашиваться вдвое, втрое, в десять раз быстрее, и отлетали пуговицы на новой одежде, и рвались уголки у прочного портмоне.
«Они» каждый день отъедали от меня ещё один кусочек. Кусочек за кусочком, один за одним.
«Они» не делали этого специально. «Они» просто жили – но за счёт меня. «Они» и не подозревали об этом.
Я узнал потом, что есть и другие, такие же как я; батарейки мира, подпитывающие его яркое свечение. Это закон сохранения энергии: когда мир стал слишком ярким, ему понадобился дополнительный «источник питания».
Не думаю, что было что-то вроде лотереи, жребия или даже сознательного отбора кандидатов некой высшей силой. Был перст судьбы. Слепой, слепой судьбы.
Я узнал потом, что кое-кто из нас находил выход, питаясь ещё кем-то. Есть не только сохранение энергии, есть ещё инстинкт самосохранения, и он подсказывал им выход: чтобы выжить, нужно убивать.
А я просто потух, когда пришло моё время. И тогда, только тогда я ощутил истинное, блаженное одиночество, пустоту и чистоту пространства света.
И я думаю, что это - моя награда.

Это пустое, это светлое место – это пространство света.

Челюсть Нумера остановилась, его взгляд скользнул вниз влево, потом вправо вверх, потом снова вниз влево. Это была обычная для него траектория глубокой мысли.
-Ну ладно, - сказал он, - допустим, это два разных слова.
Вой и Тий (Пый отсутствовал, как ни странно; вернулся он через три дня от описываемого момента, подавленный, мрачный, смотрел только в пол, говорил сквозь зубы, пить с друзьями отказывался неделю; что с ним произошло, где он был и кто поставил ему синяк под левым глазом, расквасил нос и сломал любимую костяную пряжку на плаще, о том доискаться правды так и не удалось, Пый ни в чём не признался) удивлённо уставились на Нумера.
-Допустим, - с нажимом повторил он.
-Допустим, - с трудом согласился Вой, борясь со справедливым желанием вместо этого дать Куяту подзатыльник.
Тий, соображавший как раз согласно имени – последним из них, открыл рот, но ничего не сказал: всё ещё думал. Остальные, однако, сочли это знаком согласия.
-Вот так породнятся два великих рода буятов – Буяты и Буяты, - пафосно повторил Куят, смакуя каждое слово. Он просто раздулся от гордости, этот маленький, узкоглазый, аккуратный человечек, так что казался раза в полтора больше своего обычного размера.
Нумер хмыкнул. Продолжать спор о том, есть ли разница между словами «Буят» и «Буят» он больше не собирался; конечно, её не было, но Куят, заслышав об этом, приходил в ярость – смешную, нестрашную, под стать ему самому, но всё же ярость, а ещё называл это оскорблением всего буятского народа; пять минут назад он заявил, что готов отстаивать честь «своих людей» (так он и сказал: «моих людей») в честном поединке. Именно это и привело Нумера в такое изумление.
-Так что я стану прародителем самого великого рода моего народа, - закончил Куят.
Вот, опять: «моего народа». Нумер ничего не сказал, только допил пиво и перевернул кружку. Тий закрыл рот; поразмыслив – как сумел, он решил ничего не говорить на всякий случай.
-Пока я, конечно, всего лишь великий герой буятов, - как будто извиняясь за столь низкое социальное положение сказал Куят. – Хотя какой-никакой вес среди моих людей уже имею. После брачной церемонии будет официальное признание меня, э, князем буятов.
После молчания Нумер печально сказал:
-Всё к тому шло. Всё к тому шло.
Куят расцвёл и даже прослезился:
-Да, дорогой друг, - с чувством сказал он. – Ты не ошибся во мне. Ты – и Силь, конечно, вы первые разглядели мою необыкновенность и отличительность. Вам я обязан нынешним положением. Ну и своей героичности, да. Разумеется, вы приглашены на церемонию и на праздник. И Пый, конечно, и он.
Он посмотрел на Воя, потерявшего дар речи ещё на высказывании о «прародители великого рода», и на Тия, потерявшего нить беседы ещё раньше, и, слегка поколебавшись, сказал сухо:
-И вы тоже приглашены. Позже я дам вам список правил буятского этикета. Попытаюсь изложить их попроще.
Нумер всё ещё печально смотрел на него. Он чувствовал, что не стоит задавать тех вопросов, что вертелись у него на языке: а будет ли Куят вязать им подштанники, как раньше, печь плюшки и расстегаи, чистить мечи. Скорей всего, нет.
-Это были лучшие годы в моей жизни, - прочувственно сказал Победитель Волколаков. – Лучшие путешествия.
В глазах Куята всё-таки заблестели слёзы:
-Да, да, это так, - он шмыгнул носом-пуговкой, - но что поделать, у каждого из нас есть долг, своя судьба, и теперь каждый из нас пойдёт своей дорогой. Такова жизнь!..
Нумер, удивив Воя, Тия, трактирщика и пьяницу за соседним столиком и даже себя, тоже заплакал, по его щеке скатились две-три крупные слезинки: он вспоминал мясные пироги и чудесные, ни с чем несравнимые ватрушки с повидлом.


(Удивительно, но воспоминание о немаленьком, но слегка узкоглазом (что поделать, это правда) аккуратном человечке с волшебной сумкой, пакетиками чая в карманах пиджаках, зубной щёткой - тоже в кармане пиджака, в нагрудном кармане, до сих пор веселит меня. Недавно вспоминали вот варёно-жареные пельмени, адское изобретение обитателей общаг. Весёлость перемежается с эхом застарелой злости (хм, ненависти? нет, недостоин), и в целом я довольна результирующей эмоцией. %) Впрочем, я надеюсь он нашёл себе именно ту пару, о которой мечтал, себе подстать. И если даже не стал князем буятов и прародителем великого рода, то всё равно вполне доволен своей судьбой. Из нашего же повествования он, видимо, убывает навсегда, и его более-менее активная участие в этой истории закончилось.)

«Я помню, как всё начиналось, всё было впервые и вновь…

Золотой рассвет был на этих берегах; лучи солнц, поднимавшихся почти одновременно, скользили по волнам, и ничего нового в этом не было, точно также это происходило в других мирах; но только тут был мой дом.
Я вырос, как трава в поле, сам собою, разве что не «самосейкой» был, но родители оставили меня в прибрежном городке, когда мне было полгода; и ушли за море, и, конечно, не вернулись.
Там, меж двух солнц, над морем раскинулась арка Последнего портала, дверь в лучшую жизнь, в страну пустошей и болот, серого неба. Пройти удавалось лишь в одну сторону – лишь однажды. Второй раз живое существо не могло перешагнуть порог. Зато торговля между граничными странами шла бойко.
Отец мой был с пустошей, так что он не пошёл бы обратно по своей воле; а мать – кто знает, чего она хотела? Бабушка говорила о ней, своей дочери, так неопределённо, что я и не смог составить мнения о женщине, давшей мне жизнь.
Золотой рассвет делал арку отчётливо видимой, и в её тонкой пелене мне чудились застывшие крики. Столько раз я замирал, сдерживал дыхание, замедляя ритм сердца, прислушивался: и тогда почти удавалось расслышать голоса тех, кто сгинул в Последнем портале. Я знаю, что это была больше игра воображения, чем правда, но мне казалось тогда, что я почти различаю слова.
Почему наш мир был устроен именно так, – не этим вопросом я задавался в детстве, как у всякого ребёнка у меня были более важные дела и более интересные темы для обдумываний. Но и тогда меня притягивала истинная причина его существования, хотя прошло много лет, прежде чем я узнал, в чём она состоит.
Наши берега и чужие пустоши существовали лишь затем, чтобы кормить арку Последнего портала. Каждый год кто-то да срывался в неё во второй раз; кого заносили шторма, кто шёл сам, сводя счёты с жизнью, а кого влекла странная сила. Та, что увлекла мою мать.
Кем она была избрана для этой жертвы, никто бы мне не ответил. Бабушка с невероятной неохотой признала даже то, что мама моя была одной из полар, людей, охваченных особого рода безумием. Признала, когда я задал прямой вопрос; я и сам догадался, в какой-то момент сложился узор в моей голове, и я увидел, как всё могло бы быть. Но мне нужно было подтверждение, конечно же, нужно было. Ведь безумие полар чаще всего наследственное, быть может, и мне суждено однажды прийти к арке и попытаться пройти её дважды – туда и обратно.
До сих пор я не узнал этой самоубийственной тяги, и мне уже столько лет, что я могу считать: проклятая награда богов миновала меня.
Сейчас, в старости, я смотрю на Последний портал не так, как в детстве, а с отвращением, зная, что неправильный и искажённый наш мир был создан вокруг него кем-то другим, и мы помещены сюда были, чтобы отбыть своё наказание. Сколь суровы должны были быть преступления предков, что и мы должны были платить за них.
Или им, предкам, просто не повезло. Я видел достаточно, чтобы склоняться к этому варианту объяснения.
Просто не повезло.
И всё же, золотой закат здесь такой же, как и раньше. Когда я смотрю на него, думаю о том, что любая неправильность отступает перед этим. Во множестве миров, я уверен, есть прекрасные закаты, всех возможных цветов, но только на этих берегах – моя родина. Человек будет любить свой золотой закат, даже если он опускается на стену застывших криков боли, на арку Последнего портала. Во всех реальных и придуманных мирах нет другого такого золотого заката, как на этих берегах.

Я помню, как всё начиналось.»*

*Интеллектуальная собственность RGer #A001-001.3

За семью морями, за десятью горным хребтами, на другом конце света, на краю времени, жила-была девочка, которая умела превращаться белое в чёрное, лето в зиму и звуки в тишину. Когда она родилась и закричала и заплакала, услышав её голос, птицы в саду, насекомые и мелкие звери забыли про инстинкты и собрались под окнами дома. У завалинки сгрудились мыши, ежи и кроты, птицы расселись на ставнях и наличниках, а жуки, бабочки и даже муравьи покрыли мягким плотным ковром стены вокруг окна. Все они будто прислушивались к чему-то, а через некоторое время снова разбрелись по своим делам, и никто из людей ничего не заметил.
Главный инквизитор округа был слишком далеко, чтобы увидеть произошедшее глазами, но чутьё его в тот день взбунтовалось, кровь стучала у него в висках, а перед глазами плыли радужные круги, и страх заставлял сердце биться неровно, то редко, то слишком часто. Аритмия прошла через какое-то время – как раз, когда животные стали отходить от дома, и головная боль тоже утихла, но осталось тяжёлое чувство непоправимого.
Глубоко в сердце поселилось это чувство, и много лет напоминало о себе по ночам и тёмным вечерам болезненными уколами и слабостью. И так было, пока девочке не исполнилось пятнадцать лет и пока она вместе с родителями не приехала в округ для регистрации совершеннолетия. Именно тогда инквизитор увидел её впервые. Но ничего не понял: перед ним была обычная деревенская девчонка, достигшая возраста, когда государство уже считает нужным брать с граждан налоги и разрешать им вступать в брак. Каждый день, не считая десятого, выходного, он подписывал документы уж как минимум одной такой девчонке – округ-то большой. Даже застарелое предчувствие и то смолчало в ту минуту, не признало ту, что вызвала его к жизни.
А девочка забрала документы, поблагодарила, поклонилась, а в дверях обернулась – и инквизитор поднял голову и встретился с ней глазами. И увидел нечто такое, отчего его предчувствие, наконец-то, проснулось и как игла вонзилось в сердце полностью. Он был первым и последним, кто узнал, что ведьмы существуют отныне, кто увидел первую ведьму, появившуюся на свет.
Но в том, что сразу после этого инквизитор умер, девочка была не виновата, она вообще об этом не узнала: инквизитор после её ухода прожил ещё минут двадцать, задыхаясь и не отнимая руки от груди, будто хватаясь за заходящееся в аритмии сердце. Его убило предчувствие меняющегося мира, мира, в котором инквизиции настанет конец.
И хотя ушло на это ещё много, много лет, но всё же случилось. А кто знает про существование ведьм? Только они сами.

-Я тебя уважаю, - убеждающее произнёс Николас, подливая Шарки уксусной эссенции с персиковой отдушкой в бокал.
-Правда? – пропищал Шарки растроганно. – Меня тут никто не уважает…
-Правда, - без тени сомнения ответил Николас. – Пойдём со мной на бега?
Шарки проглотил уксус и задумался. С одной стороны, намерение Николаса использовать в корыстных целях свойственной расе Гипериона опережение в восприятии времени шито белыми нитками… с другой, Николас бы не стал врать про уважение, никогда. Подумать о том, за что именно Николас его уважает и нельзя было бы это при желании свести к оскорблению, Шарки не догадался; его обычная сверхподозрительность (ещё одно свойство народа его мира) заснула, как только эссенция коснулась его языка. Божественный вкус действовал расслабляющее, а сам уксус бодрил и приводил в отличное настроение.
-А кто будет бегать? – спросил Шарки; стало ясно, что он уже практически согласился.
-Лошадки, - ответил Николас.
-Я люблю лошадок!
Николас кивнул.
-Все любят лошадок.
И опять подлил уксуса. Шарки послушно выпил ещё. Его взгляд затуманился, он прикрыл глаза, облизнулся – тонкий синий язык быстро мелькнул, скользя по губам… а потом гиперионец замер – с полуоткрытым ртом и закрытыми глазами. Кажется, он даже перестал дышать.
Николас в замешательстве провёл у него перед лицом рукой – такого проникновения в личное пространство Шарки и пьяный бы не стерпел, но тут не дрогнул.
-Ой, - сказал Николас сам себе. – Что-то я не учёл.
Он, конечно, отыскал в учебниках Ады главы про привычки и физиологию гиперионцев, но, признаться, в конце читал тексты уже не слишком внимательно. Учиться по книгам он никогда особо не любил, это правда, предпочитал эмпирическое знание, так сказать.
Сейчас вот эмпирическим путём выяснил кое-что ещё о жителях Гипериона. Оказывается, уксуса бывает слишком много…
Пока Николас пытался вспомнить, что учебники говорили о передозировке уксуса, Шарки очнулся. Он потянулся, встряхнул головой и посмотрел на Николаса.
-Миленький, - писклявый голос Шарки прозвучал так умильно, что Николас вздрогнул от нехорошей догадки.
-Миленький, - продолжал Шарки, - ты такой симпотичненький, да-да. Ты мне такнравишься!..
Синий язык снова «выпорхнул» и проделал кувырки и кульбиты; что _это_ означает, Николас как раз выучил хорошо.
-Ой-ой-ой, - сказал он, отодвигаясь, - ой, ой, ой, ой…

-…Ну кто мог подумать, что в этих бесполых типах просыпается половой влечение при определённой дозе? – жаловался Николас, вздрагивая от воспоминаний. – Это было невероятно отталкивающее зрелище. У меня эмоциональной потрясение!
-Они не бесполые, - холодно прокомментировала сидящая по ту сторону «хрустальной стены» Ада. – А ты сам виноват. И твой нечестный выигрыш на «лошадках» тоже накрылся. Так тебе и надо.
-Ты меня не утешишь? – искреннее удивился Николас.
-С ума сошёл? – с достоинством спросила Ада. – Я пошла спать.
-Мне будут сниться кошмары! – вслед ей крикнул Николас.
Ада только дёрнула плечами.
Закрыв дверь свой спальни, она тихо сползла на пол от смеха – у неё было очень живое воображение.

Странно было видеть пространство, лишённое звёзд. Но именно за этой бесконечной чернотой наблюдали обитатели Мирцы, собравшиеся в общем зале после очередного прыжка станции.
-Мы на краю мира, - сказал капитан. – Здесь же ничего нет.
Сложно было даже решить, как же реагировать на эту черноту. Она пугала – безусловно, и восхищала – конечно, и подавляла. И она лишала возможности продолжения.
-Мы сможем прыгнуть отсюда? – спросил Штурман, и Якоб в ответ пожал плечами.
-Я и не знаю, заработает ли здесь хоть один переход.
Выбравшись из толпы, Штурман и капитан прошли в отсек управления переходами. Хотя система продолжала работать, ни одна «нить» не могла закрепиться в этом пустом пространстве. Здесь ничего нельзя было сделать, и они оба просто смотрели на пустые координатные сетки на мониторах.
-Виола не проснулась после перехода, - сообщил Якоб. – Можно сказать, мы лишены любых средств связи или перемещения. Кроме катеров, но здесь нет ничего, на что бы они могли сесть.
-То есть, - уточнил Штурман, - впервые за весь наш путь в никуда, мы действительно… как бы это сказать, в ловушке? В «нигде»?
-Да, - Якоб не смог удержать улыбку. – Кажется, мы все, таки, достигли цели своего похода.
Штурман ответил ему той же радостной, «детской» улыбкой. На сегодняшний день это обещало стать их лучшим приключением.

Волшебный огонь окрасит всё в яркий синий цвет, и спустится с неба звезда, чтобы открыть дверь. Пока же ключ от неё – у меня.
Я был хранителем всех ключей на свете, и каждый знал это. Если у кого-то была потребность в ключе, он приходил ко мне, и я давал ему ключ.
Найти нужный ключ не так-то просто; нужно уметь разглядеть в человеке самую злую, самую мерзкую его часть. Ту, что способна на всё. Как бы далека – или близка, не была бы она к поверхности в этом мутном водоёме, что представляет из себя каждый, я находил её. Я видел ту дверь, за которой её заперли, и я видел устройство замка. Ключ, что был нужен каждому, являлся негативом того, что отпёр бы замок.
Я сделал множество негативов на своей памяти. Когда счёт перевалил за десять тысяч, я оглянулся вокруг: мне было 63 года, две трети которых ушли на ключи.
И тогда я понял: теперь есть только один человек, который в самом деле нуждается в моей помощи. Только один – я сам. Потому что жизнь моя ушла в никуда.
И больше я никогда не отвечал на просьбы, но люди продолжали приходить и просить. Конечно, как всегда, каждый верит, что может стать исключением.
Я искал разгадку. То, что было таким простым по отношению к другим, применительно к самому себе оказалось невозможным. Как бы близко я не подбирался к двери, она чудесным образом исчезала в самый последний момент. И я снова начинал поиски.
Упрямство – вот единственное, что не позволило мне остановиться. Никакой надежды, только упрямство.
Оно привело, в конце концов, меня к разгадке. Я увидел дверь, я увидел замок, я увидел, что негатив к нему невозможен, только дубликат. Мой ключ к жизни – это ключ к смерти вообще. Выпусти хоть одного зверя, и остальных двери уже не удержат.
Там, где я теперь, светло и пусто. Я открыл дверь, вошёл туда и запер её. Зверь терзал меня вечность, но не смог найти ключ. Я был ключом. Тишина, свет и пустота в ожидании синей звезды – вот моя награда. Я выбрал свой путь, и путь был верным.

Это пустое, это светлое место – это пространство света.

Митя бежал по очень тёмным улицам, очень тёмного города; город менял облик, не смущаясь митиного присутствия. Прямо на глазах он перекраивал здания, перерисовывал схему улиц, перелицовывал фасады, переделывал дорожные знаки. Он будто смывал грим, но под ни оказывалось не просто лицо, а оскаленная дьявольская пасть.
Митя бежал прочь, старался перегнать изменения, но понимал, что это бесполезно, что очень скоро силы его оставят, да и негде ему спастись; город этот бесконечен.
К тому же Мите здорово мешал тянущийся за ним парашют.

-О, жестокие древние боги… - простонал Нумер, приоткрывая один глаз (он пока не мог сообразить, какой именно – правый или левый). – Что же это такое…
Герой лежал в глубокой, сочной и очень грязной луже, даже не луже, а собственно жидкой грязи, в которой чудом сохранилось несколько малюсеньких «водоёмчиков».
Нумер попробовал было протереть глаза, но вовремя остановился: приближающаяся к его носу рука была не просто грязная – бесформенная от грязи.
С кряхтением и стонами Нумер встал на четвереньки и затряс головой. Радикальная мера – с похмелья от таких экзерсисов в голове начинал петь хор мальчиков-зайчиков, а в аккомпаниаторах у него были два галерных барабанщика. Зато после минутного ритмичного встряхивания мысли всё-таки приходили в относительный порядок.
Чутка прояснив голову, Нумер поднялся на ноги и огляделся, всё ещё не в силах открыть глаза широко. Грязная лужа была прямо посреди большого – и совершенно пустынного тракта, по правую и левую руку стояли низкие жалкие домишки – ратуша, тюрьма, гильдия воров; выделялся только кабак – знатное, крепкое, каменное здание в три этажа с резным деревянным крыльцом.
Во всём это было что-то знакомое. Но на воспоминания Нумер пока не был способен. Нетвёрдо ступая, он пошёл к резному крыльцу.
В кабаке тоже стояла тишина. Здесь было только два человека: один – прикорнувший на столе выпивоха, второй – хозяин, что-то ищущий на полке с бутылками. Нумер подковылял к стойке.
-Эй, хозяин, что это за город, - хрипло спросил Нумер, шаря глазами по полкам: дешёвое дурное вино, от такого похмелье – хуже не придумаешь.
Хозяин не издал ни звука.
С усталым вздохом, Нумер облокотился о стойку и дотянулся до плеча хозяина, легонько потянул его к себе. И тот рассыпался в прах, и кости разлетелись по полу.
-Ну что такое, - с тоской сказал Победитель Вурдалаков, следя за полётом малой берцовой кости. – Что ж всегда я, а?
Вместо ответа на него обрушился взявшийся из ниоткуда водопад.
Нумер, отплёвываясь, протёр глаза и понял, что сидит на стуле в трактире, напротив него в дупель пьяный Пый целует пивную кружку, а рядом стоит маленький Куят с пустым мокрым ковшиком в руке.
-Ты опять, - обвиняющее сказал Куят. – Опять видел сны и менял реальность. Ты слишком много пьёшь.
-А всё из-за тебя, женишок, - сердито проворчал Нумер, стряхивая воду с рубахи и штанов. – Если в ближайшее время мир рухнет, во всём будет виноват Куят Полугерой, ей-ей.

Митя проснулся в ужасе. Он был в своей миленькой комнатке, лежал в своей миленькой кроватке и видел совершенно не миленький, а чудовищно пугающий сон.
-Ух, - сказал Митя и сел, опустив ноги на пол. Ступни коснулись какой-то прохладной скользкой ткани. Митя медленно посмотрел вниз и закричал: там лежал его спутанный, раскрытый парашют.

Взгляд изнутри:

Прощание и переход.
Переход найден. Познано всё, что было, теперь пора отправляться в другое место.
Нетерпение и ожидание.

Взгляд со стороны:

(сестра)
Путешествие подходит к концу. Я снова помню. Все изменения – во мне, я как носитель памяти, но брат не знает об этом. Он действительно познал всё, кроме меня. Он стремится к новому миру, не зная, каким тот будет.
А я знаю. Я давно догадалась. И я готовлюсь к встрече с совершенно новым.

Канва:

Время. Его больше нет. Есть только один миг, он длится сейчас.
Место. Всё. Ничего.
Идея. Быть самим собой.
Вывод. Переход.
Результат. ...

Наполнение:

Всё вещество Вселенной в одной точке – и это я. Я не летел, я сжимался к центру. И теперь я тут. Мы тут – я и моя сестра.

Сущность и форма:
(я)

Мы прибыли к центру. Я видел и знал всё, что было и есть, и знал, что больше ничего не будет. По дороге я увлёк с собой всё, что было, я ничего там не оставил, даже пустоты. В этом месте теперь были только мы – я, сестра и кусок радужного камня, на котором мы условно находились. И места тоже не было, никакого места – кроме камня и нас, мы были и пространством, и временем, одновременно. Единственной мерой, но больше нечего было ей мерить.
Но я чувствовал, что когда всё станет единым, я найду переход. Из моего маленького учебного мирка в другое место, совсем-совсем другое. И единственное, чего я не знал: каким оно будет. Я познал всё, и это пробудило мою жажду. Новое ждало меня.
Мы были у перехода. Он никак не был обозначен, потому что тоже не существовал здесь, как и всё остальное; но я чувствовал, где он. Я взял сестру за руку и вступил в переход. И тогда же она рассыпалась на частицы – частицы информации, и я понял самое последнее, о чём и не подозревал раньше. Только один из нас мог войти в новый мир, и это стал я, но только потому, что она так захотела. С самого начала она была такой же, как я, но поистине безразличной, мне следовало быть таким же, но меня что-то подталкивало вперёд. Всё, что осталось у меня в руках – память, которой была моя сестра. Всё, что было в мире, было и в ней. И окутанный памятью я сделал последний шаг по переходу.

Нулевой шаг. Всегда в пустоту.

Шатающийся мир замер, и в сумраке раздался гул. Не сразу я понял, что этот гул – из меня, и темнота – из меня. И что я – кричу.

#AC-555.41A fr.015
«Бескрайние сонные пустоши за окном чуть светились, отражая свет неба – пронзительно синего, всегда закрытого облаками. Их пелена ровная, без просветов, с тонким узором, складывающимся в точные орнаменты или узнаваемые фигуры; и ночью, и днём они защищают эти равнины от слишком агрессивного солнца.
-Я люблю тебя, - сказал тихий голос. Голос, который слышится ему не впервые, но остаётся бестелесным, призрачным. Этот голос звучит не вовне, только в его памяти. Но то ли та сдаёт, то ли судорожные усилия забыть часть прошлого, наконец, дают результат: голос уже потерял тембр, потерял звонкость, сложно вообще сказать, молодому или старому и какого пола существу он принадлежит. Это просто шёпот в чужой ночи.
Планета гостеприимна, колонизировать её легко – такой редкий случай. Но она так пустынна, так однообразна – ровная земля, ровное небо, ровный климат, тихие моря; всегда приглушённые краски, всегда плавные переходы, красивые линии, никаких резких углов. В ней не просто гармония, а какая-то нарочитая медленность, неспешная изменчивость в совсем небольшом диапазоне. Если по сравнению с планетами, где ночью температура воздуха сильно ниже нуля, а днём жара достигает невыносимых пределов, где часть – вечные льды, а другая – кипящая лава, где цвета, с точки зрения человека, позволяют себе невероятные, режущие глаза сочетания, от которых кружится голова – если по сравнению с такими планетами, Земля – оазис спокойствия и умеренности, образчик классического вкуса, то по сравнению с этой, она – художник-постмодернист, «очень альтернативный» музыкант и поэт-нигилист в одном лице.
Привыкнуть к этой плавности и ровности невозможно. Удивительно, но именно такое спокойствие сводит с ума, а «не вечный бой», что приходится вести с природой других планет. Здесь ты начинаешь как будто засыпать, и раз – в какой-то момент мозг даёт сигнал: «Не спи, замёрзнешь!». И желание убраться отсюда становится невероятным.
Так что из всего коллектива разведывательной колонии только он остаётся здесь уже пять лет. Столько людей он повидал за это время. Столько знакомых у него не было в прошлой жизни – за всю прошлую жизнь, сколько есть теперь. Они даже пишут ему письма; он отвечает, хотя здесь новостей не бывает. Жизнь без новостей. Если бы это не противоречило известному положению дел, легко можно было бы поверить, что планета просто родилась такой, возникла в вакууме беззвучно и завертелась вокруг звезды. И что такой она и умрёт однажды, когда срок ей выйдет, просто исчезнет, оставив ещё немного пустоты вместо себя. Здесь ничего не менялось.
И они с голосом тоже вросли в эту неизменность…»*

-Ну и всё в таком духе, - сказал оператор. Его коллега просматривала другие распечатки, а потом восхищённо спросила:
-Кто этот властелин ровности и неизменности? Бухгалтер, продавец страховок, сторож кладбища?
-Чётатипатого, - ответил оператор. – Только, кажется, у кладбищенских сторожей жизнь разнообразная.
-Ну наверное, - согласилась коллега. – И что, он популярен?
-Ты шутишь, - усмехнулся оператор, - «популярен»! Да он бог, он титан, его читают с каждым днём всё больше. Его уже «выписало» государство. Да он идёт на поток, а сыграл-то всего ничего.
-Бухгалтера, продавцы страховок? – глаза коллеги заблестели неподдельным интересом.
Оператор пожал плечами. «Титан», игры которого в скором времени будут включены даже в терапевтический курс для людей экстремальных профессий, продолжал творить оду неизменности.

*Интеллектуальная собственность RGer # AC-555.41A

По всей стране собирали подписи за возобновление работы «Пи». Отдела исследования паранормальных явлений при Министерстве безопасности. Шестьдесят лет назад они собирали подписи, чтобы закрыть «палачей и инквизиторов», «охотников на ведьм». Якоб тоже ставил подпись, а мы с Симоной, и тем более Питирим, ещё не доросли до такой чести.
Не было никаких паранормальных явлений, - вот что говорили люди. Только избавление от неугодных, только судорожные попытки отжившей структуры удержать власть, только мракобесие и ересь в устах тех, кто должен был бы с ними бороться. И это было правдой.
Вся нечистая сила давно извелась в нашем мире, не благодаря, а вопреки «Пи», извелась в том числе нашими стараниями – «стараниями дядюшки Краунера». И ещё многих других семей, кто был похож на нас, кто умел изводить эту нечисть. Отдел нам только мешал. Последнее их благое дело было совершенно так давно, что память о нём, очевидно, изгладилась. Никто не мог бы его назвать.
Но вот уже год, без малого год, как ползут слухи, мелькают сюжеты, говорятся странные слова, появляется информация о жутких происшествиях – всё к тому, что нечисть среди нас, среди людей, нужно уметь видеть её, а для этого нужен особый взгляд – взгляд «инквизитора». Нужен-то нужен, только откуда по мнению людей берутся инквизиторы? Все – из наших. Чтобы бы бороться с нечистью, нужно быть нечистью. Как узнать зло под маской, если ты добр? Ты увидишь только маску по началу; а когда и клыки проявят себя, может статься, будет поздно что-то делать. Да и если ты добр, возьмёшься ли ты за меч или кол?
«Пи» не были инквизиторами уже давно, они были жадными дураками.
И теперь всё шло к тому, что они вернутся.
Слишком много предупреждений в последнее время. Тучи сгущались над нами.
И пришло время для настоящего Совета.

-Тихо, - сказал Пилос.
-А что-нибудь менее очевидное, м? – спросил Николас, даже не расходуя сил на иронию в голосе. – А, Кравис?
-Красавис! – возмущённо поправил Пилос. Его нос качнулся из стороны в сторону.
-О боги, - Ада зажмурилась, - меня укачивает от этих движений.
Пилос гордо задрал подбородок и отвернулся. Его лопатки шевелились ещё более странным образом – от презрения к переговорщикам, и Ада быстро отвела взгляд. Её действительно укачивало в присутствии Пилоса. Большинство в фирме считали его отвратительным – отвратительно слащавым или отвратительно отвратительным, а в организации, штат который состоял из разношёрстных пришельцев из множества миров Связки, терпимость к особенностям коллег была не нормой, а единственной возможностью работать вместе. И только Пилос Красавис не нравился никому. Некоторые, особо невезучие, не терпели его вплоть до непроизвольных физиологических реакций.
Единственное послабление, которое общественное мнение «Ловушки» допускало в отношении единственного менеджера третьего звена (остальные менеджеры с появлением Пилоса дружно один за одним перевелись в соседние звенья) было вот какое: «Кравис-Красавис носом чует сверхприбыльные дела».
Николасу и Аде в этом момент нужна была некая значительная сумма денег, и необходимость в ней пересилила естественное желание держаться от Пилоса подальше.
-Короче, Красавис, - мрачно сказал Николас, - представляешь нас с заказчиком друг другу и тут же исчезаешь. А то Ада не сможет работать.
Лопатки Пилоса сделали особо тошнотворный кульбит, что означало, тем не менее: «Хорошо».
В воздухе появился металлический привкус – открывался портал из очень дальнего мира. С жителями таких миров очень приятно работать – они почти всегда не осведомлены даже об относительно честных хитростях, к которым прибегают администраторы переговоров.
А ещё они не очень хорошо ориентируются в ценах на услуги переговорщиков и думают, что в Центре всё очень дорого. Замечательное сочетание.
Портал открывался очень медленно, ещё медленнее транспортируя своих пассажиров, и поднял к тому же с земли столб пыли, так что прежде чем два представителя заказчика стали полностью различимы, Пилос успел приветствовать их, представить Николаса и Аду и удалиться с достоинством – насколько он понимал, что такое последнее.
Вежливо улыбаясь они ожидали окончательного формирования фигур клиентов, когда Ада вдруг спала с лица и пробормотала что-то среднее между «о, боги» и «какая свинья!».
Николас присмотрелся повнимательнее: две фигуры обрели более-менее устойчивые очертания. Впрочем, можно было ли говорить об устойчивых очертаниях в этом случае, оставалось вопросом. Клиенты имели длинные колыхающиеся носы, гибкие и пухлые руки, по которым то и дело проходили дестабилизирующие психику наблюдателя волны, и, уж наверняка, лопатки, способные на самые невероятные акробатические номера. Если бы сородичи Пилоса имели и желеобразные ноги, то точно не могли бы ходить; хоть какая-то их часть была устойчивой отрадой для глаз. Так что Николас автоматически перевёл взгляд на коленки заказчиков.
А Ада наконец выбрала, что ей хотелось сказать:
-Какая же он свинья! – с чувством произнесла она и крепко зажмурилась.

-Бесстрашные воины, -мрачно сказал священник. – Бесстрашные. Безбашенные. Безрассудные. Безответственные.
-«Без, без…». Ну что-то же у них было, а по-вашему выходит, что ничего не было, - проворчал Штурман.
Они вдвоём стояли над вдосталь политой кровью равниною. Конечно, тела лежали друг на друге в полном беспорядке. Битвы начинаются с ровных рядов, безупречного строя, заканчиваются в хаосе, что сродни первородному. После смерти человеческое тело стремится как можно скорее смешаться с тем, из чего было создано. Выйти из временного хаоса в новую упорядоченность. Вернуться к звёздам новой и вечно юной пылью.
Отец Ярон и Штурман медленно спустились с возвышения к телам. Эта равнина была, должно быть, озером давным-давно, и теперь они будто сходили с берега в невидимую воду.
-Как мы можем отыскать его здесь, - спросил отец Ярон.
Штурман не стал отвечать, если это и был вопрос, то обращённый не к нему. Священник не сомневался, что они найдут того, кого должны, но мёртвые воины были для него тягостным зрелищем. А Штурман был на десантном корабле Воинства Земли, который опустился пять лет назад на планету Семи Солнц. И из высокого корабля, как из неприступной башни, Штурман вместе с остальной командой наблюдали, как сходятся человеческие волны и мелеют воды двухцветного моря внизу, как меняет оно цвет на бурый и обращается грязью Всё уходит в грязь, рано или поздно, - понял Штурман. Спустя месяц он шагнул в бездну без направления и цели и, конечно же, вышел на станции Мирца.
Штурман знал, что он увидит здесь, на планете без официального названия, где давным-давно колонисты потеряли память о Земле, затерялись, вернулись в далёкое прошлое, перековали мечи, может быть, дали им имена. Нет, не был готов к этому зрелищу, но всё же знал.
После очередного прыжка Мирца зависла на орбите этой планеты. И госпожа Верба голосом мадам Виолы попросила их спуститься вниз и привести ей одного человека. Как в сказке – он отмечен знаком и при нём особый меч и амулет.
…Они искали не слишком долго; как и полагалось герою, он лежал рядом с грудой тел врагов. Только последний из них, умирая, сумел всё же ранить его. Герой – при знаке, мече и амулете, дышал через раз, и кровь шла у него горлом. Отце Ярон и Штурман забрали его с собой.
На планете без официального названия, конечно же, были легенды о героях и магах, как везде, как всегда, за той разницей, что здесь они случались прямо сейчас.
Прямо сейчас одна из них заканчивалась. И великая богиня направила своих посланников в мир людей, чтобы они забрали одного из величайших героев в её небесный чертог, - в награду за свершённые им подвиги.
И – так оно и было.

Здесь я узнал истинную тишину; до того я знал лишь цену ей, в том мире, где я был раньше, она продавалась по капле. Это – пустое, светлое и очень тихое место, здесь нет ничего, что могло бы создавать шум, кроме моих мыслей.
А мои мысли, так уж сложилось, бесшумны.
Никогда от них не было никакого проку, никакое движение не рождалось от них, никакой огонь они не зажгли. Тихие, бесплатные и бесцельные мысли тихого бесцельного человека, за жизнь или смерть которого никто не даст ломанной монеты. Я был незаметен настолько, что и тени, и свет, и люди проходили практически сквозь меня. А если кому это не удавалось, то не секунду замирал, удивлённый, взирал на меня – всегда сверху вниз, вне зависимости от роста, - и шёл дальше, тут же забыв обо мне.
Я – прозрачной слюды кусок, осколок бракованного зеркала, старый выцветший витраж, на котором ничего не разобрать. Я всегда был от всего в стороне, и всё было в стороне от меня. И что я думал, то оставалось только мне, больше никому.
Но я всегда слышал внешний шум; даже скользящие тени имели свой собственный звук, и я знал об их движениях всё. Но люди шумели громче всего; их мысли наводняли мир призрачными звуками, их эмоции сплетались в странные мелодии, а уж их голоса… я слышал их повсюду, в любое время, и во сне тоже; я не прятался от них, куда было прятаться. Я любил их слушать.
И я думал, что так бывает со всеми. Что поэтому люди замечают друг друга, относятся друг к другу; и что мои мысли совершенно бесшумны, поэтому они не знают о моём существовании.
И только за десять минут до конца я узнал правду: они ничего не слышали. Мой глас звучал над миром непрерывно, и повинуясь его песне, двигались земная кора и воздушные потоки, закручивалась в недрах планеты лава, и воды приливали и отливали; и текла по-особому история, согласуя свой путь с руслом моих мыслей.
А людям было не дано услышать ни меня, ни себя; и были они так глухи, что когда однажды, узнав истину, я закричал от обиды, они только тогда услышали этот крик, и он был непереносим для них, как и для мира.
И потом я попал в тишину. В светлое, пустое и поистине бесшумное пространство. И только тогда я узнал, что мечтал об этом всегда – в том нескончаемом шуме я мечтал об истинной тишине. И она – моя награда.

Это пустое, это светлое место – это пространство света.

-О, великий Куят Полугерой… - сладострастно и робко произнесла маленькая хорошенькая буяточка (тут надо уточнить: «хорошенькая» по мерка буятов, разумеется; мерками даже человеческими, не то чтобы, там, эльфийскими, лучше буятов и буяток не мерить, боком выйдет). Куят вздрогнул и скосил глаза вправо, в её сторону. С тех пор, как он стал первым и, наверняка, единственным за всё время, что прошло с создания мира и осталось до его окончания, буятом, хотя бы попытавшемся стать героем (и сдавшим, между прочим, первую часть экзамена), слава его среди сородичей выросла в стократ или даже больше. И раньше он был достаточно известен, как соратник и помощник великого Нумера Победителя Вурдалаков и Волколаков, так что папаша Куята от гордости стал таким важным, что забыл давно кланяться соседям. Теперь же имя Куята произносили завсегда с придыханием и восторгом с элементами лёгкого обожания (©).
И вот первая, самая, видимо, лёгкая на ногу поклонница добралась до нынешнего места дислокации Нумера со компанией и отыскала своего кумира.
Лёгкость на ногу чрезвычайно ценилась среди хозяйственных и домовитых буятов, ведь известно в народе, что кто раньше встал, того и тапки, кто успел, тот и съел и тому подобное. Есть много ситуаций, когда крайне важно для сохранения и приумножения состояния успеть первым.
Это, кстати, оказался примерно такой случай. Потому что разглядев буяточку, Куят улыбнулся ей достаточно благосклонно и ещё боле благосклонно принял предложение угостить его чудесным домашним элем.
-Страшное дело, - мрачно сказал Пый, наблюдая, как буяточка увивается вокруг Куята, принимающего знаки внимания с видом важным и самодовольным. – Никогда я не видел нашего маленького друга в таком уязвимом положении.
-Даже когда за ним гнался дракон с огромной кружкой самогона? – спросил Нумер, отрываясь от тарелки жаренного мяса и поворачиваясь в сторону Куята.
-Ага, - ответил Пый. – Ведь смотри ж, он уже практически на этой крохе женился.
-Эй, - убедившись, что товарищ прав, встревожено заметил Нумер. – Если Куят женится, он, чего доброго, перестанет для нас готовить.
-И стирать тоже, - совсем мрачно согласился Пый.
Угнетённый кошмарным будущим, чья основа закладывалась прямо у них на глазах, они наблюдали за буятами. Сцена была красноречива и пугающа.
-Помянём вкусные булочки с корицей, которые он пёк нам по воскресеньем, мясной рулет с запечённым картофелем и свиные рулетики… всё то, что не едать нам уже никогда, - сказал вдруг горестно Пый, доставая из-под стола большую пыльную бутыль эльфийского вина.
-Давай, - ещё более горестно согласился Нумер, выплёскивая из кружки остатки пива на пол. – Давай, друг…
И два героя заливали вином своё горе, пока блаженное беспамятство не приняло их в свои объятия.

Взгляд изнутри:

Детство. Я начинаю путь.
Детали и связи – это для тех, кто не видит дальше своего носа. Настоящее творчество проще детских кубиков.

Взгляд со стороны:

«Серая, как сон, завеса этого мира отдёрнется, и за ней мы увидим…».
Радужная тонкая мягкая ткань окутывает всё, и всё – это всего лишь островок, маленький кусочек мира, сорвавшийся с места, помчавшийся навстречу неведомой ему цели. Если ms мир был существо, он повизгивал бы от страха и восторга, потому что если и суждено полёту стать последним, то он был великолепнее обещанного прежним создателем Рая.

Канва:

Время. Пять лет назад.
Место. Всё, что осталось: южный город с населением в несколько тысяч человек неопределённых национальностей.
Идея. Конструктор.
Вывод. Вперёд!
Результат. Центр Вселенной.

Наполнение:

Мы играем с цветными детальками того, что было миром. Мы летим, не замечая скорости. Я смеюсь взахлёб от лёгкости бытия – впервые… впервые в жизни.

Сущность и форма:
(я)

Мне приснился сон: смутная фигура, собранная из световых волн, склоняется к моей планете и улыбается. На его руке лежат нескольких смешных цветных зёрнышек. Я тянусь к игрушкам, приводящим меня в восторг одним видом. Моя рука – рука ребёнка.
Я проснулся и знал, как и для чего устроен этот мир: я только кажусь себе взрослым, но всё ещё ребёнок, всё ещё играют с зёрнышками, не понимая, как они созданы. Я могу сделать из них, что угодно, но это не приблизит меня к взрослому понимаю творения. И всё же я могу видеть истинное положение вещей.
Я разобрал весь мир на цветные стёклышки. Остался только один кусочек – наш город, уже совсем призрачный, меняющийся просто на глазах, проходящий сам сквозь себя. О, это такое чудесное зрелище, сколько созданных когда-то людей-фантазёров мечтали увидеть такое.
Из свободного материала я создал пелену – мягкую, скользкую, тёплую, непроницаемую завесу, кисель из ткани, куда и погрузил кусочек планеты. И мы полетели – вперёд и вперёд, прямо к центру Вселенной.
Там есть выход за пределы безграничного мира, в который меня так заботливо закутали те огромные тёплые руки. Если я подрос достаточно, я уже способен найти эту лазейку.

«И вот следующий экспонат в нашем музее: восход Аделаиды над Северным морем, цвет неба и моря – один и тот же, и это такой неповторимый нежный зелёно-голубой с серебряным оттенком света нашей звезды. Северный цвет – наивысшее переживание, доступное человеку. Волшебный иллюзии видят его глаза на фоне рассветного неба, в чарующие звуки превращается для него шорох приливных волн. Северный цвет – рассвет, случающийся раз в семнадцать лет в этой бухте.
Художник видел его трижды, и с каждым прошедшим семнадцатилетием добавлял в картину что-то ещё. В первый раз ему самому было семнадцать, и он не был даже бедным художником, вообще не был художником. Он не умел выбрать ни холста, ни кистей, ни красок, да и денег у него особых не было. Дешёвый холст, плохонькая грунтовка, такого же качества масло.
Во второй он был на коне. Холст остался тем же, а краски нового слоя были значительно лучше, но вот добавлено было очень мало деталей. Всего ничего, некоторые критики даже не признают этот этап работы над картиной.
Ещё через семнадцать, он снова был бедным – судьба-индейка. Зато закончил картину, говорят, было у него подозрение, что до следующего Северного цвета он не доживёт. Так и случилось.
Дешёвый холст, плохие краски; нынешняя рама во много раз дороже материалов, что пошли на картину.
Но всё равно, если ты входишь в комнату с ней, не видишь больше ничего. Поэтому и комнату у неё «персональная», что толку вешать сюда что-то ещё.
Серебряный свет Аделаиды заполняет пространство, струится с холста, а граница этого света – голубая и зелёная.
Комнату проходят насквозь, чуть щурясь от самого красивого света в нашей Вселенной. От Северного цвета, из которого мы все родились на рассвете времён и в который вернёмся на закате».*

-Ну и что нам с вами делать? – тихо сказал агент маленькому печальному человечку. – Мы с вами давние знакомые, позвольте уж быть откровенным. Это никуда не годится. Вы потеряли хватку или вдохновение, как вам нравится больше. Вы хотите сказать о красивом и нежном, - агент помахал распечаткой, - но говорите о пошлых банальностях.
Человечек посмотрел куда-то в пол и ответил невпопад.
-У меня сегодня день рождения.
Агент вздохнул:
-Поздравляю. Юбилей?
Арджиер слабо улыбнулся:
-Юбилей был в прошлом году. Полтинник.
Они помолчали.
-Я поработаю над ошибками, - сказал человечек. – Вы не сомневайтесь.
Агент не сомневался: даже не подумает. Жалко было терять одного из лучших, ещё старой закалки, писателей.
Человечек снова смотрел в окно. Ждал, давно уже ждал, каждый день ждал, что увидит – взойдёт серебряная звезда Аделаида.

*Интеллектуальная собственность RGer #FF-066.6F

-Чеееслаааав!..
Я испугался и проснулся тут же. Голос был мамин, как в детстве – моём, конечно, когда я что-нибудь натворю и спрячусь, а она зовёт меня. Сопротивляться её голосу невозможно. Когда мама нас _так_ звала, мы всегда приходили. Да кто угодно пришёл бы, если бы она захотела.
Ночь была лунной, яркой, чудесной. Где-то в саду беззвучно ходил между деревьев Питирим, поднимался на задние лапы, драл передними стволы деревьев – обновлял метки. Из сада он давно не выходит, не тот возраст, но сад не отдаст никому. Его собственный старший внук не решается здесь ходить, бегает в ближайший лес. Умный волчок.
-Чееслаааав!.. – зов повторился, и я тут же сполз с кровати, чуть ли не хватаясь за сердце. Боги мои, неужто наяву.
-Чеслав… - уже шёпот, откуда-то со стороны двери, звук доносится приглушённо, но чётко.
Да что же, я – и буду бояться призраков и нечистой силы?
Я доковылял до двери и распахнул её. На пороге стояла Симона в накинутой на ночную рубашку тёплой кофте. Лицо её сохраняло выражение изумление, а чем-то так поразить мою старшую сестру ой как не просто.
-Ты слышал? – спросила она шёпотом.
И тут же зов раздался в третий раз. Я дёрнулся куда-то в сторону между окном и шкафом. Куда меня тянет?
-Слышал, как видишь, - я с трудом затормозил себя.
-Я уж, честно, думала, что наконец-то повредилась в уме от старости… - Симона села на постель и с интересом стала наблюдать, как меня дёргают две воли – моя и того, кто звал меня.
-Ты знаешь, это не она, - сказала Симона.
-Уж конечно, - проворчал я, пыхтя и подтягивая ноги обратно к кровати. Они же упрямо рвались к стене.
Симона решительно поднялась и подошла ко мне, обошла, оглядела ноги, определила направление. Подошла к стене, прикоснулась к ней кончиками пальцев.
-Тёплая, - сообщила сестра. И подула на стену. Там тут же появилось небольшое тёмное пятно, становившееся всё более чёрным, потом доски сгнили в этом месте, потом осыпались трухой. Из отверстия взвился вверх тонкий голубой дымок и издал зовущее: «Чеслав!».
-Чтоб тебя, - я зло вытянул руку и ткнул в него пальцем. Дымок вспыхнул искрами и сгорел настоящим дымом.
-Это неспроста, Чеслав, - серьёзно сказала Симона. – Кто-то знает про нас. Про тебя – точно.
И это было несомненным. Рано или поздно, но мы должны были попасться… рано или поздно.

-На колени! – взвизгнула в полном уже отчаянии Тёмная Королева. И машинально поправила опять съехавшую завязку тёмного плаща. Тоба глухо застонал, в который раз углядев, что скрывает плащ. Стон был сладострастным и очень жалобным.
Подлый манёвр плаща снова свёл на нет возможное эмоциональное воздействие королевского крика. Тёмная Королева просчиталась с одеждой для переговоров; недаром в памятке «Добрые советы клиентам «Ловушки» о том, как подготовиться к переговорам и выглядеть на их достойно», практически все пункты которой она проигнорировала, значилось, что одежду нужно выбирать комфортную и неотвлекающую.
Противоположная сторона в лице Внешнего исполнителя Симбионта республики №23-9 разразилась ответной тирадой, весьма гневной:
-Пузырьк-тырь-тырьк, пузырьк! Та-пузырьк-да-пузырьк! Пузырьк-лихаимство-пузырьк, да!
Тёмная Королева впервые взглянула на своих переговорщиков беспомощно; ей было-то всего 17 стандартных лет, а уже приходилось решать судьбу Империи. И хотя Империя пока состояла из самой Тёмной Королевы и трёх верных и очень старых слуг, вырастивших её в изгнании, так должно было оставаться не долго. В этом и была цель переговоров: дать понять народу Империи, что он – народ Империи, а вовсе никакой не республики. И что пора уже прекратить это чудовищное симбиотическое существование, и вернуть к человеческому облику. Народ же Империи «тире народ республики) был ныне един, как никогда, и един в самом прямом из всех прямых смыслов. И, кажется, не жаждал другой судьбы.
-Пузырьк, - задумчиво и радостно повторил Николас.
Внешний Исполнитель обратил к нему гневные очи и даже задрожал, по-видимому, оскорблённый.
-Как думаешь, что я только что сказал? – вполголоса спросил Николас, наклоняясь в сторону Тобы, но не сводя глаз с дрожащего Внешнего Исполнителя.
-А где же наши напарницы сейчас? – грустно спросил в ответ Тоба. Он думал о своём; собственно, только увидев первый раз наряд Тёмной Королевы, он только о том и мог думать. – Где моя Анна?
-Там же, где не твоя Ада, - ответил Николас. – Я, что ли, рвал и метал, требуя срочно, прямо сейчас себе другого напарника, потому что с ней ты никуда не пойдёшь? Ссоритесь каждый день, а тут нате, другого напарника!
-Да, нехорошая цветочница не даёт мне жизни, - ещё более грустно и как-то мечтательно согласился Тоба.
-О чём вы говорите? – со слезами в голосе произнесла Тёмная Королева. – Как же моя Империя?..
-Пузырьк, - не думая, машинально ответил ей Николас, и Тоба толкнул его локтем, но было поздно. Тёмная Королева разрыдалась, а Внешний Исполнитель, уже не в силах совладать с яростью, вскочил со стула – точнее, взмыл над ним на полметра, и задрожал так, что по его отвратительно голой складчатой тушке пошли разломы.
-Быстро! – крикнул Николас. – К стенам, подальше от стола.
Тоба, весьма заинтересованный, и Тёмная Королева, испуганная и заплаканная, послушно отбежали к стене.
-Пузырьк!!! – крикнул Николас Внешнему Исполнителю и даже сделал жест, который считался стандартно неприличным.
Ярость Внешнего Исполнителя достигла критической точки; разломы и разрывы его кожи стали приобретать смутно знакомые очертания, сам он закрутился, как юла, и где-то чуть выше его условной талии стало формироваться оружие… но не успело.
Раздался звук, с каким лопается упавший спелый плод, и Внешний Исполнитель сам собой распался на посыпавшихся вниз трёх взрослых человек и одного ребёнка. Голеньких, но зато существующих отдельно и самостоятельно.
-Ну вот теперь поговорим, - довольно сказал Николас, застывшей с удивлённо приоткрытым ртом Тёмной Королеве. Её слёзы высохли, оставив разводы, а плащ, увы, снова сполз, но она, удивительно, выглядела вполне себе царственно, когда смотрела на валяющихся возле её ног будущих подданных. Рядом с ней жалобно стонал Тоба, безуспешно пытаясь прикрыть глаза ладонью.

-Это же путь в никуда, - с ужасом, прижимая правую ладонь к щеке, а левой комкая тонкий батистовый платок, сказала женщина, как только разглядела получше линии на полу зала приветствий.
Как её занесло сюда, через какую дверь – кто теперь узнает. Нечего было её здесь делать, это женщине; её выдавали жесты, и осанка, и хорошая кожа, и манера строить фразы, и, особенно, этот платок, чуть ли не музейная редкость, кто теперь шьёт, а кто использует по назначению, а не помещает под стекло? Какая отсталая колония, бывшая когда-то полигон для воплощения мечты о старом добром времени приличных семей и высшего общества, была её родиной. Девятнадцатый век, двадцатый – такие далёкие отсюда, хоть субъективным временем мерь, хоть световыми годами. А там, на захолустной планетке, наверняка пытались «жить по-старому». Женщина, может быть, направлялась на Землю, в семейный банк (планетка планеткой, а деньги лучше держать на метрополии), а может и в гости к тем, кого звала родственниками, дядюшками, тётушками и кузенами, хотя были они друг другу седьмая вода на киселе, да и её чурались, ведь она так смешила их, современных и столичных. А она считала своим долгом навещать их, потому что так её воспитали. И вот, вместо Земли, она вышла в зале приветствий станции и сразу всё поняла, лишь взглянув на хаос линий, каждая из которых никуда уже не вела, а если и вела, то никогда в одно и то же место более одного раза.
Мадам Виолу все жалели втайне… ну не жалели, а сочувствовали, да, ведь они сами попали сюда сознательно. Правильнее, конечно, бессознательно, ведь только в бреду можно отправиться в пустоту чёрного космоса, не имея ни направления, ни цели. Она же была жертвой чьего-то просчёта. С того работника уже спустило шкуру начальство, конечно, но разве это могло вернуть мадам Виолу в её чудесный маленький мирок, где всё было так чисто, благопристойно и доброжелательно устроено.
Виола Кравец жила на станции около месяца; капитан Якоб обещал ей помощь от таинственной и очень красивой слепой девушки, которую все тут знали, о которой все говорили. В общем-то, говорили именно то, что только она и может вывести мадам Виолу на верную дорогу, потому что только госпожа Верба умеет уходить отсюда и возвращаться, как будто видит координаты, которые не могут рассчитать невероятные электронные мозги станции. Электроники не к чему привязаться и не от чего оттолкнуться, кто знает, где здесь что, тем более что станция дрейфует. А госпожа Верба всегда знает какую-нибудь точку отсчёта.
Только на эту таинственную Вербу Виола и надеялась. Имя «госпожа Верба» уже звучало вдохновляющее и благородно; чувствовалось, что она из очень приличной семьи.
Прошло нужное время, и госпожа Верба снова появилась в зале приветствий и вдоль стены вышла по коридорам в зал общения. Дружный разноголосый хор приветствовал её, она же шла будто по ниточке к замершей от волнения и надежды мадам Виоле. Подошла, наклонилась к уху и долго что-то шептала той, тихо, неспеша, а мадам Виола становилась сама не своя, менялась в лице и чувствовала себя сверхновой звездой, вспыхнувшей и никак не гаснущей.
-Да, конечно, - прижав руки к груди, ответила мадам Виола, когда госпожа Верба наконец отстранилась и будто посмотрела вверх, а потом вокруг, «скользя взглядом» по лицам, знакомым и новым. – Сколько понадобится, обещаю!
Мадам Виола осталась на станции навсегда. Если и знал кто-то, какое же поручение дала ей госпожа Верба, что объяснила, во что заставила поверить, то только капитан Якоб. Остальные разве что догадывались, но никто не угадал наверняка. Изредка звал Якоб мадам Виолу в каюту, где она усаживалась в мягкое кресло, закрывала глаза, и её губами говорила госпожа Верба, далёкая и в тот момент также и близкая, скучающая и по станции и по Якобу. Во всей Вселенной нашлось для неё только одно существо, умеющее передать её голос сквозь световые года – мадам Виола.

Синее небо безумно, алое пятно в его центре – это лента в моей руке или разрыв в пространстве, откуда течёт на землю огонь? Или – нет никакой разницы?.
Синее небо беспечно улыбается, заглядывая в окна нашего дома; оно разрезано на квадраты, на прямоугольники, на полосы, но улыбка есть в каждой его части, в каждой его отдельности, обособленности, частичке.
Люди – разрезанный на стереометрические тела социум, и зверская улыбка его светится в каждом. Самые тёмные черты, самое дрянное из коллективного всплывает на поверхность, как только человек достигает определённого возраста. Стоит только ему перестать рисовать наивные пейзажи с безупречной композицией, стоит только увлечься реализмом, сформулировать требование: «чтобы было похожее на настоящее», стоит, в общем, перестать следовать интуиции ребёнка, и начинается этот процесс. Наверх всплывает лёгкое, а значит пустое, вниз идёт имеющее ценность. Значит ли это, что мы обречены на социальную сансару? Конечно.
Мы обречены.
Синее небо, изначально целое, разделено искусственными границами; а мы: мы были целым изначально или пытаемся соединиться искусственно в нечто большее?
Я держу красный лоскут – часть старого, развалившегося атласного жилета, примеряя его к небу. Алое на пронзительно синем; это уже не разбиение на части, это раковая опухоль, необратимые изменения собственных частей, внутренний враг. И я – я этому причина.
Мы – раковые опухоли самих себя. Это не ново, но когда понимаешь это сам, чувствуешь головокружение от чувства приближения к истине.
Алое – это очищающий огонь; пусть он вывернет всё наизнанку, но оно, наверняка, будет к лучшему. Алое сулит перемены.
И я, я этому причина.
Огонь, огонь, алые языки, они вблизи совсем другого цвета, а их ласка вовсе не так уж нежна, как казалось отсюда, с земли, при взгляде на алый лоскут на фоне безупречного неба.
Небо не принимает, так, может, приняла бы вода; но я выбрал огонь. Рамы окон выгорели напрочь, и некоторые части неба снова стали целым. И в этом целом, в этом целом был свет.
Я видел свет. Я не хотел быть обречённым, я освободил небо, и я увидел свет.
Я вижу его до сих пор. Это – моя награда.

Это пустое, это светлое место – это пространство света.

Трибуны рукоплескали, прекрасные, невероятно высокие эльфийки смотрели на него лучезарными, невероятно прекрасными разноцветными глазами и ласково улыбались, Нумер дружески хлопал его по плечу, а он – выдерживал это похлопывание и не падал на землю, как падун-птица в полночь на субботу! Таким Куят видел это в снах. Разные обстоятельства боя, разные варианты победы, разные эльфийки, но всегда – триумф.
Днём Куят боялся; это было похвальное, обоснованное чувство, передававшееся по наследству в его роду, ибо благодаря благоразумно проявляемой осторожности род Буятов и имел столь длинную историю. Все обладающие авантюрной жилкой отпрыски рода просто не оставляли потомства в виду ранней гибели.
И всё же Куят решился сдавать на героя. Тому было несколько причин; помимо чувства гордости за совершённый подвиг, кое захотелось ему вдруг испытать – всего один раз, одного достаточно, но чтоб обязательно, был и расчёт. Налог на героев выходил нехилым подспорьем в хозяйстве, особенно если правильно устроиться (это Куят умел, как никто из его друзей). И была ещё одна причина, тайная задумка, о которой он никому не говорил, даже маленькой пеньковой мышке, которую носил в левом подмышечном кармане и которой рассказывал всё, что произошло с ним за день. Мышка была его лучшим и притом идеальным другом. Она была молчалива и никогда его не оставляла. Но задумку нельзя было доверить и ей, просто потому, что о ней нельзя было рассказывать вслух вообще. В таком случае, задумка теряла и те ничтожные шансы на воплощение, что были ей даны отроду. Папаша задумки был Куят из рода Буятов, а характер у неё был такой, что для самореализации ей бы больше подошёл Нумер Победитель Вурдалаков или хотя бы Пый.
Государственный экзамен на героя требовал кроме проверки теоретической подготовки (здесь Куят блеснул, и он был первым претендентом за всю историю геройства, которому поставили «отлично») выполнение практического задания. В качестве последнего шёл дракон. Победа над ним, хотя бы техническая, - вот что стояло между Куятом и Куятом-героем. Эти два славных парня были бы не прочь встретиться и слиться в одного персонажа, но дракон… Дракон был ужасен.
Он был, во-первых, огромен, во-вторых, чешуйчат, а в-третьих, клыкаст и когтист. Он был хамом, балагуром и любимцем дам, он имел немереное количество приятелей по всем провинциям и округам и в придачу к ним – звание мастера-героя по битве на хвостах. Куят же был … Куятом.
В день великого боя он оставил мышку в потайном сундучке – впервые с тех пор, как они познакомились, потому что впервые же там ей было безопаснее, чем с ним. Он написал письмо Нумеру, как-то позабыв, что Нумер с трудом разбирает буквы. И он три раза подумал о своей задумке, чтобы вдохновится на подвиг.
Трибун не было, как и эльфиек, и даже друзья и сочувствующие должны были остаться у входа в пещеру. Под её тёмные, пахнущие прогорклым салом своды Куят вступил один.

Однажды Митя Птичкин познакомился с Александером. Александер был высок, в меру симпатичен и весел. Он смотрел на Митю сверху вниз (с митиным ростом многие могли осуществлять этот фокус), водил его пить пиво и есть беляши, и Митя чувствовал, что у него есть друг. Митю периодически посещало это чувство, но длилось оно не более года, после этого друзья переходили в иные категории, кто в какую.
Александер был хорош ещё тем, что вместе с Митей ходил на экзамены, - это были их общие экзамены. Митя всегда сдавал их геройски, Александер – хорошо, и так они ладили.
В тот день, когда Александер решил стать героем на экзамене, их замечательные отношения распались. За одной партой не место двум героям. Их ловят со шпорами чаще, чем по одному.
Митя стал искать себе новых друзей, что уважали бы его героизм и не мнили из себя вот таких вот Александеров.

Что же стало с Куятом? По крайней мере, он выше из пещеры живым и не покалеченным. И сохранил добрые отношения с друзьями.
Это завсегда важнее, правда, мышка?

Взгляд изнутри:

Тишина и покой.
Методы, способы, обоснования, атрибуты, связи, структуры.
Во всём – не больше смысла, чем раньше. Но теперь это уже не обезоруживает.

Взгляд со стороны:

Сотни сотен сотен сотен вариантов, сотни сотен сотен слоёв, сотни сотен слов, сотни взглядов, всего один ответ.
Столько черноты. Но в ней – столько цветов. Это не искры, это много меньшие части света, но они создают весь мир. Весь необыкновенно чудесный мир.
Зачем?

Канва:

Время. Пятнадцать лет назад.
Место. Тот же «совсем другой» южный город с населением в несколько тысяч человек неопределённых национальностей.
Идея. Усложнение.
Вывод. Остановка.
Результат. Глубокий космос.

Наполнение:

Мозаика мира – мозаика цвета.
Я могу видеть мир насквозь.
И замысла бога по-прежнему скрыты.

Сущность и форма:
(я)

Сестра живёт в соседнем доме, и всё также ходит через стены. Для неё мир потерял реальность давно-давно. Иногда она заходит в гости, и неодобрительно качает головой, разглядывая картины, развешенный мной по стенам. Все они – глубокий чёрный космос.
Изменения коснулись мира по-настоящему; дёрнулось что-то в основных связях – в том, как и зачем были скреплены им – я стал называть его создателем – минимальные доли мира. Да, теперь я умел видеть их по-настоящему, и они были такими простыми и изящными по исполнению. Вся идея была в том, что частицы – их было несколько – обладали огромным количеством изменяемых атрибутов и способностью соединяться друг с другом невероятным количеством способов. Всё разнообразие мира проистекало из этого и казалось совершенно неисчерпаемым. Логично было бы, что оно должно было где-то иметь завершение, но для меня конец усложнения структур тонул в тьме далёкого будущего. Видел ли создатель дальше, я не знаю. Но мне кажется, это в любом случае не имело никакого значения: он просто знал, чем всё кончится и что наступит потом.
Я узнавал всё больше, всё больше понимал, и это меняло мир, созданный для меня. Мир моего детства, моего взросления. Гибкий, мягкий, доступный - игрушечный. По-прежнему оставалось тайной, зачем было нужно выращивать меня в этом мире, как жемчужину, лелеять, заставлять обрастать слоями нужного материала. Какова была цель, ведь я не подобен создателю, а лишь его модель, упрощённая, путь и развивающаяся.
И что потом? Моя сестра останется островком неизменности; она сохраняет в памяти все изменения нашего уже совершенно не того же, что и раньше, мира. Мира, где не осталось ничегошеньки из моего детства. Но зачем нужны эти бэкапы, если я никогда не хотел вернуться ни к чему из того, что было изменено?

#ADA-4788.ZY fr.050
«Глубокая тёмная космическая ночь опустилась на планету: в один миг солнце её исчезло. Всего несколько секунд – и жизнь уже начала умирать. Появись за эти несколько секунд звезда обратно, и не было никаких критических последствий для экосистемы. Теперь же не имело значения, вернётся ли источник света в ближайшее время или уже навсегда покинул небосвод планеты, жизнь на ней была уже обречена.
Печально наблюдал Первый с капитанского мостика за тем, что происходило с системой YYPIZ-66. Больно было видеть, как ради демонстрации мощи зипианцы уничтожили живую планету. И больно было представлять, что такое может случиться и с родиной, ведь зипианцы шантажировали правительство…».*
#ADA-4788.ZY fr.072
«Глубокая тёмная почти космическая ночь опустилась на город; в этой тьме творились мрачные дела.
Чарли Овощечистка стоял над трупом – или трупами? – сиамских близнецов Чжзанг, пожилыми, покрытыми морщинами китайцами, всё ещё исправно приносившие своим уродством до этой ночи деньги цирку. Пистоле в руке Чарли ещё дымился; дым поднимался тонкой струйкой к кирпичной стене здания школы судебных приставов. Какая ирония…
-И передай мадам Зеланг, - сквозь зубы процедил Чарли, обращаясь к молоденькой женщине-кубышке и татуированном Пакку, с ужасом взиравшим на тела Чжзангов, - что ей придётся заплатить мистеру Оливеру за все те ящики виски, а то от вашего цирка не останется камня на камне…
И он ещё раз выстрелил в Чжзангов, хотя те были явно мертвы; тело дёрнулось, принимая пулю. Чарли не доверял циркачам, считая, что тем ничего не стоит притвориться мёрвтыми, чтобы одурачить».
#ADA-4788.ZY fr.233
«-Мистер Крякентшейн очень доволен, - ласково сказала молодая помощница мистера Крякенштейна, оглядывая поверх очков разношёрстную компанию, собравшуюся в зале для переговоров. – Что вы все смогли прийти…
Крушители действительно собрались почти всем составом, не было только Железной Девы и Испанского Мстителя в Алой Маске. Первая отправилась на Плутон за ценнейшим минералом – единственной слабостью Потрошителя Мишек, как раз безумствующего сейчас на улицах города (на 132–ом этаже, где располагался офис мистера Крякенштейна, этого не было слышно благодаря отличным стеклопакетам); а Маска, точнее его человеческое альтер-эго, выступал в Первом Оперном в роли Ромео и не мог вырваться. Он обещал присоединиться к товарищам позже.
-У мистера Крякенштейна есть для нас работа, - громовым голосом спросил Громовой Голос.
-Как всегда, как всегда, - ещё более ласково пропела помощница. – Будете спасать мир…
Все одобрительно зашумели, только…» .*

-Чёртов любитель комиксов! - с чувством сказал Оператор, сгребая все распечатки разом в отверстие мусороприёмника.

*Интеллектуальная собственность RGer #ADA-4788.ZY

В диком чёрном лесу жила-поживала ведьма, тоже вся чёрная. Дело происходило не в Африке, просто родители ведьмы были незаконными эмигрантами; когда-то давно они спрятались в этом лесу от длинных рук закона. Здесь им очень понравилось, они поставили чистенький светленький домик, завели корову и так по мелочи (отдельным развлечением было спасать живность зимой от голодных зверей-аборигенов) и родили дочь. Девочка кроме леса ничего больше не видела, и в результате у неё не было иного выбора, как стать ведьмой.
Прошли года, ведьма подросла, потом повзрослела, потом осталась в доме одна: с возрастом родители растеряли охоту жить в лесу, сыром и мрачноватым. Не в последнюю очередь тому способствовало истечение срока, после которого они могли считаться полноправными гражданами страны, где произрастал лес. Так что они переселись в ближайший городок при железнодорожной станции, где открыли маленькую лавочку, торговавшую специями, афрозодиаками и этносувенирами. Поезда на станции стояли не меньше двадцати минут, а автобусы – так и по часу, так что у туристов хватало времени похватать всякого-разного с полок в магазинчике бывших незаконных эмигрантов.
Ведьма же жила себе в лесу и была совершенно довольно. Раз в месяц к ней приходили в гости родители, не менее раза в неделю появлялся кто-то из окрестных жителей в поисках надёжного средства от чего-то там, и каждый день к ведьме приходили волшебные сны о том, что по дороге где-то бродит необыкновенный человек. Уже много столетий он ходит по стране и помогает людям там, где бессильны и наука, и вилы. Нечистая сила боится этого человека, а он ничего не боится. Все долгие годы это один и тот же, не старящийся, не меняющийся человек. И в то же время, кажется, это разные люди. Этот человек приближается к ней, идя по сложному извилистому пути судьбы.
Однажды он, безусловно, должен будет появиться под окнами маленького светлого домика, стоящего в диком чёрном лесу. Ведьма не сомневалась, что когда это случиться, её жизнь измениться совершенно. Но от своего домика отказываться не собиралась. Из него получиться отличный «летний домик», где можно было бы отдохнуть от дел, от города, набраться сил и здоровья.
Пока она вела тихую спокойную жизнь, собирала травы, принимала родителей, готовила самые надёжные средства и смотрела сны о том, кого ждала.

-Удивительно, - стояла перед зеркалом, Клаудия дёрнула себя за волосы. Так она делала с тех пор, как года в два осознала, что там действительно её отражение. С тех пор она всё пытается распрямить чёрные крутые кудряшки, что достались ей от нашей бабки.
-Удивительно, - повторила Клаудия, обращаясь к своим братьям - у нас у всех общая прабабушка, но только мне единственной достались всё её, так сказать, характерные черты.
Симона, бывшая свидетельницей очередной жалобы племянницы, привычно хихикнула. Интересно, расскажет ли кто-нибудь из нас когда-нибудь бедной Клаудии, что благодарить за всё она должна родного отца. Ещё бы: Питирим сделал всё, чтобы его старшая дочь родилась с талантом нашей бабушки, очень рассчитывал, что девочка тоже станет отличной ведьмой.
Ну что ж. Клаудия действительно получалась похожей на бабушку Ахтын-Ар больше, чем мы все вместе взятые… во всём, кроме таланта.

Судьба всегда была жестока к Пятну. Но это был день, когда её жестокость превзошла все допустимые нормы. Пятно поняло это, когда подключилось к заменителю мозга аборигена: это был даже не заменитель. Жалкая горстка нейронов, соединённых связями, настроенными на импульсный режим, не позволяла хоть сколько бы разумной умственной деятельности. Работали только высшие инстинкты стереотипизации. Отсутствовали даже базовые ссылки на архетипы. Даже с неспособного изначально к творческому воображению искусственного интеллекта в такой ситуации было бы больше толку.
Пятно издало трагический стон, привлекая к себе внимание прочих аборигенов. Оно закатило глаза и, содрогаясь телом от напряжения, направило всю волю на то, чтобы хоть на полминуты сделать из аборигена разумное существо. К сожалению, в той местности, где оно находилось, найти приличный экземпляр аборигена было почти невозможно, все относительно способные к разумной деятельности существа кучковались в иных регионах.
Но Пятно не было бы трижды героическим лазутчиком, если бы не могло творить невозможное. Пусть не тридцать, но двадцать одну секунду абориген мыслил (а значит существовал); Пятну хватило времени отсканировать пространство и, используя воссозданные на скорую руку мифологические связи с генетической памятью, вычленить главное – послание. Координаты местонахождения – но, увы, не настоящего склада, а только первого контрольного пункта на пути к нему. Но это было хоть что-то.
Отпустив аборигена, переставшего к огромному своему удовольствию мыслить тут же, Пятно отошло в сторону. Его переполняли восторг и гордость: всё же ему удалось сделать то, чего не смогли другие. Оно нашло настоящую подсказку. И скоро склад будет в его распоряжении. Оно снова верило в успех.
Что же, Пятно побрело к контрольному пункту, не в силах сдержать глупую радостную улыбку. Но, в конце концов, у него были поводы, а окружающие всё равно не могли угадать, что же сделало его таким счастливым.
Контрольный пункт был похож на землянку. Окрылённое успехом, подутратив бдительность, Пятно сходу рвануло внутрь.

***

Звучит проигрыш, во время которого Пятно лезет в землянку и находит сначала одно, а потом совсем другое.



То, что сверху показалось ему заброшенной старой лабораторией аборигенов, после падения по ступенькам, вышло всего лишь муляжами. А вот ступеньки были вполне настоящими.
Упав уже в который раз на больное место, Пятно тихо приняло свою судьбу. Если это окажется единственной платой за редкую удачу, то, значит, ему наконец-то улыбнулся Пятнистый Бог. А его улыбка дорогого стоит.

Однажды, когда Митя Птичкин был ещё маленький, его первый класс отвезли на экскурсию в Гатчинский дворец. Гатчина была очень близко, и школьное руководство сочло неразумным заказывать автобус (эти деньги пошли на приятные мелочи для кабинета химии). Первоклашек туда-обратно отвозил первоклассный транспорт: пригородная электричка с уровнем комфорта советкласс-плюс (все сидения были чистыми целыми). Детки весело провели время в дороге, поскучали во дворце, а потом устроили радостные догонялки в Гатчинском парке.
Для колориту руководство парка держало несколько цыганок, гадающих посетителям по желанию и без оного. Несколько деток, включая маленького Митю, под присмотром учительницы поучаствовали в сеансе гадания. Надо сказать, что все то были девочки, среди которых из мальчиков и затесался только Митя – он уже тогда начинал очень ценить женского общество.
Цыганка нагадала ему, что когда Митя вырастет, то станет поход на татарина, и борода у него расти не будет. Тогда Митя ничего не понял, да и не за этим он толпился среди девочек, разглядывая их косички.

Куят снова кинул кости, но выпало то же самое.
-Предстоят тебе дорога дальняя, да дом казённый на ней, - объяснил он Нумеру, Победителю Вурдалаков. – В том доме тебя будут ждать хлеб-соль, мёд-пиво и ответственно поручение государственной важности.
-А какое именно, - Куят пошевелил крайнюю кость ногтём большого пальца, - про то кости молчат.
Собрав кости в маленький холщовый мешочек и спрятав тот запазуху, Куят снова принялся натирать медный поднос, как делал это до того, как эльф Силлельмагорлас и герой Нумер пристали к нему – погадай, да погадай.
Насвистывая и водя специальной тряпочкой по уже зеркальной поверхности подноса, Куят ехидно заметил:
-Не советовал бы я вам, о герои, ехать той дорогой, что вы завтра собирались. И в дворец Султана Пяти с половиной пустынь заходить то же бы не советовал. Не к добру это всё…
И практически уткнулся носом в поднос, разглядывая, нет ли на том каких крошечных пятнышек или царапинок.
Нумер почесал шею и посмотрел на Силя. Эльф сохранял на лице выражение блаженного безразличия к тягостям срединной юдоли: недавно он познакомился с одной пухленькой последовательницей Секты Отважных Невмешателей и перенял у неё некоторые интересные акценты отношения к миру.
-Ну ясно, - озадаченно пробормотал Нумер. Ясно было то, что его желание ехать к Султану по какому-то важному, но таинственному делу (о коем Султан высказал намерение распространяться не иначе, как с глазу на глаз с великим героем) сойдёт на нет к утру, и следа не останется.
Силю было всё равно. Мыслями он был далеко и занимался более важными, несомненно высоко духовными делами.
Два героя удалились с кухни, оставив Куята заниматься любым делом – наведением чистоты.
Удостоверившись, что в ближайшее время Нумер и Силь не вернуться, Куят отложил поднос, пошарил в котомочке, с которой никогда не расставался, и извлёк оттуда потрескавшуюся эмаль – портрет дочери Султана Пяти с половиной пустынь. Куят видел достаточно ухажёров прекрасной Гульминары, чтобы не сомневаться, что Победитель Вурдалаков совершенно в её вкусе.
-Когда-нибудь, - отчётливо, чуть осипшим тихим голосом произнёс маленький худой человечек, пожирая глазами портрет, - когда-нибудь, о Гульминара, когда-нибудь – да. Я начищу твои подносы.

Позже, когда Митя вырос, он понял, какую ужасную судьбу предсказала ему гатчинская цыганка. И после того, как всё сбылось, цыганок Митя обходил по неслабому радиусу.

-Не поверишь, кто о нас вспомнил! – радостно закричал с порога Николас.
Обтянутая синеольским розовым бархатом кофты в богемном стиле обширная спина Тарусия, коей и предназначалась новость, стала удаляться с подозрительной быстротой в сторону служебных помещений. До этого господин Эспаглий с радушием на лице прислушивался к речи клиента, сидевшего за центральным «тринадцатым» столиком, - небольшого роста человека с мохнатыми розовыми ушками, такими, будто бы они были в родственных отношениях с бархатом кофты хозяина заведения. Но стоило последнему заметить – а может быть, даже почувствовать некими специально натренированными для такой работы рецепторами, - приближение Николаса, как ноги понесли его сами собой в безопасное место. Относительно безопасное, конечно, ведь от пронырливых и ушлых посредников нигде нет надёжного убежища. Клиент остался в недоумении, недоговорив фразу, отчего его застывший в произнесении какого-то слова рот стал похож на надломленный рогалик.
В этот раз Николас не собирался так просто отпускать господина Эспаглия. Николас догнал Тарусия буквально в трёх шагах от дверей на кухни, куда всё-таки без особого разрешения хозяина чужим было проникнуть не так-то просто.
Догнав Тарусия, Николас довольно хлопнул того по плечу, отчего Тарусий по инерции развернулся на одной ноге и оказался с посредником лицом к лицу.
-Омега, синие черти его побери! – с, кажется, искренним восхищением в голосе воскликнул Николас.
Тарусий издал стон: жалкий, утробный и бесполезный.
-Утешься, - глядя на него сверху вниз, покровительственно и ласково продолжил Николас. – Этот жалкий шантажист немного добился.
Но Тарусий мелкими шажками добрался до свободного стула. Не обращая внимания на то, что все посетители знать забыли про еду и с большим любопытством наблюдают за ним, господин Эспаглий уронил голову на руки и тихо-тихо заплакал.
-Я никогда от вас не избавлюсь… - просипел он, натурально шмыгая носом.
-Э… - произнёс Николас. Теперь он выглядел искренне смущённым. – Ну, мы с ним разобрались.
-Да, а теперь ты потребуешь что-нибудь за эту «услугу», - продолжал горестно сипеть Тарусий. – Может быть, гору пирожных, а может быть моих драгоценных бутонцев или долю в бизнесе…
По лицу Николаса нельзя было прочесть, на что именно из этого списка он рассчитывал, но ясно было, что он точно рассчитывал на что-то.
-Ну ладно, ладно, - неуверенно сказал Николас. Он сделал небольшой шажок в сторону двери. Смотреть, как рыдает Тарусий, было невыносимо: не считая вызывающей неэстетичности этого зрелища, оно будило в посреднике неприятное чувство собственной неправоты: кажется, из Тарусия уже ничего нельзя было выдоить.
-Я пойду. У меня тут… дело, - сказал Николас, пятясь к двери. Тарусий не обращал на него внимания.
Однако спустя пару минут после ухода Николаса, уверившись, что тот не вернётся в ближайшее время, Тарусий поднял голову, последний раз всхлипнул, высморкался и буквально засиял.
Он подскочил к столику розовоухого человечка и самодовольно произнёс:
-Вы были правы, доктор, такого он не мог вынести.
С диким акцентом доктор ответил:
-Разумеется, я очень хорошо изучил господина Николаса. Он такая известная и интересная личность.
-Насчёт интересности не знаю, - пробурчал Тарусий, принимая протянутый доктором листок, - а то, что он тип известный, так это без сомнения.
Счёт был немаленьким, но помощь доктора того стоила.
-Мне очень понравились ваши пирожные, - сказал доктор, наблюдая, как Тарусий прилежно оставляет отпечатки пальцев в месте подписи. – Пожалуй, я возьму десять процентов от счёта ими. Адрес доставки я вам оставлю.
-Разумеется, доктор, - согласился Тарусий, уже подсчитывая, как на этом можно будет сэкономить.
Выйдя из «Тринадцатого» и зайдя за ближайший угол, доктор наткнулся на Николаса и помахал у него перед носом счётом, хоть для этого и пришлось ему встать на цыпочки.
Николас издал смешок.
-А десять процентов из твоих пятидесяти, - сказал «доктор», - я, так и быть, попросил пирожными. Сегодня я расположен к миру и коллегам.
Ухмылка Николаса стала ещё шире:
-Молодец, Там-Бам, - сказал он, - уверен, в нашей «Ловушке» ты приживёшься.

-Капитан! – бродяга обернулся, краем глаза приметив затаившегося в тени лестницы капитана. Якоб недовольно поморщился и вышел из тени.
-Что у вас? – отрывисто спросил Штих, делая вид, что не узнал бродягу, хотя пёстрые лохмотья последнего уже примелькались на станции. Бродяга шлялся по коридорам и залам ожидания, кормился в столовой с чьего-нибудь барского плеча, всё норовил сунуть нос в каюты жителей станции, за что уже несколько раз получал по этому носу. Кажется, ему недавно в очередной раз дали понять, что его присутствие не желательно: засохшее кровяное пятнышко уродовало его верхнюю губу. Бродяга исправно пользовался общественными душевыми, и свои лохмотья также содержал в максимально возможном порядке, но его взгляд был безумнее, чем у кого-либо ещё на этой станции.
Якоб узнал его – безумие – ещё при первой встрече с бродягой, вывалившимся нежданно-негаданно из несанкционированного коридора перехода пятнадцать суток назад по времени Мирцы. И ему сразу расхотелось узнавать, откуда и с какой стати взялся этот оборванный и лохматый человек. Однако выкидывать со станции кого бы то ни было без веских на то причин не согласовывалось с принципами капитана.
Бродяга дал намёк на возможную вескую причину, когда на второй день прокрался к каюте капитана и подстерёг Якоба рано утром. Изображая что-то вроде поклона и припадания на грудь, бродяга со слезами в голосе умолял о встрече с «Богиней Космоса». Слава космической пыли, это невнятное бормотание слышал только Якоб.
Позже оказалось, что получив отказ, бродяга обратился к другим обитателям станции. Никто не слышал ничего о «Богине Космоса», хотя у двух-трёх посвящённых возникли подозрения, о ком шла речь. Именно они «донесли» капитану о художествах бродяги.
С тех пор Якоб скрывался от настойчивого просителя; он мог лишь изображать, что не понимает, о чём речь, но у самого несообразительного человека уже появились бы кое-какие ассоциации. И после некоторого количества встреч, Якоб был бы вынужден признать, что может устроить встречу бродяги с «Богиней Космоса», но не хочет по личным соображениям. Такого «Богиня» бы не простила. Каждый имел право на встречу с ней, при условии, если знал, кого и как об этом попросить.
-Богиня… -умоляюще произнёс бродяга.
-Да с какой стати?.. – вырвалось у Якоба.
Бродяга обрадовался.
-Вы не понимаете, - быстро забормотал он, опасаясь, что капитан сейчас же куда-то исчезнет, - не понимаете, я столько шёл, я всё оставил, коридоры – сотни сотен коридоров, только чтобы попасть сюда.
-Зачем? – прямо спросил капитан, не сдаваясь.
-Чтобы вернуться, туда, - радостно ответил бродяга, - в пропасть, прыгнуть, прыгнуть со скалы… и ещё белый пёс…
«Отдай мне его, Якоб», - сказала госпожа Верба. Якоб отступил.
-Я никогда не понимал тебя, - сказал он.
-С этого человека начнётся новая история, - ответила Верба. – Ты же видишь, он ничего не боится, ему нечего терять.
Бродяга смотрел на неё благоговейно, его глаза слезились, будто он видел яркий свет, а руки щупали воздух перед собой, как некое препятствие.
-Вот твой пёс, - сказала Верба. – И я знаю правильный коридор. Скоро ты выйдешь прямо к облакам, это твоя дорога.

Тишина, открывшая двери в бесконечность, серые глаза, всматривающиеся в темноту этого моря, тишина, открывшая… это пространства света, пустое, тихое место. И оно придумано мной..
Когда свет имел цвет – имел спектр, как эмоции имели спектр, и реакции тел не были столь однообразными. Это было раньше, до того, как эксперимент был введён в финальную стадию.
Сначала мы длительное время контролировали каждый «шаг» пульсирующего тумана; иногда он вытягивал ложноножки и делал шаги по-настоящему, но чаще просто перемещался из одного сосуда в другой. Эта игра ему нравилась: перетекать по сложным сочленениям прозрачных армированных труб, исследуя повороты, изгибы, переходы – стеклянный лабиринт, на радость своим создателям, нам. Он был как зверёк, попавший в незнакомую среду, или даже как маленький ребёнок, недавно научившийся ползать. Но потом его интерес ослаб: пространство оказалось исследованным до конца и ничем уже не могло развеять информационный голод тумана.
Вместе с его стеклянным лабиринтом туман поместили в огромную сферу, переполненную всевозможными предметами, связанными и несвязанными, подвижными и закреплёнными намертво, различной текстуры и плотности. После этого лабиринт был открыт.
Туман был вне себя от радости, это было заметно не вооружённым взглядам. Наши вооружённые приборами умы это также отметили и доказали.
А потом стало понятно это – он не видел, не чувствовал цветных предметов, он проходил сквозь них, и крупинка за крупинкой они теряли цвет, а он становился больше.
Некоторое время это нас не беспокоило, мы не замечали, что, увеличиваясь в размерах, он умнел… и становился всё более голодным.
Он умнел… и становился голодным.
…потом было поздно. Не было цвета, не было эмоций, не было реакций, не было мыслей. Это последний рывок, это пустое, светлое место.
Не я создал его… но я создал его. В предпоследний момент, когда время было уже упущено. Ничего не осталось, никаких ресурсов, кроме моего воображения, моей жизни., моего воображения, моих мыслей, воображения и жизни… и мыслей.
Это пустое, светлое место; это моя душа, столь бесконечная, что туман – всего лишь малюсенький кусочек пространства, и как бы он не рос, ему не заполнить её.
Иногда в этом безвоздушном свете я вижу спектр – радугу. Это – моя единственная награда.

Это пустое, это светлое место – это пространство света.

«-Светлая ночь.
Свет был повсюду: море искусственных огней, жёлтых, зелёных и красных, ни капли синего цвета. Синий цвет – цвет траура, а сегодня радость – король умер вчера, сегодня – да здравствует король.
Новый день, точнее новые сутки случились уже пять минут назад Уже пять минут от полуночи, и пять минут, как нет синего цвета, и пять минут, как высохли у всех слёзы. Эти люди чувствуют себя так, как скажут им цвета. Но я приезжий, на меня не действует магия светового шоу, я видел истинную магию и истинную волю над человеком, и эти детские игрушки не впечатляют меня. Но чтобы не обидеть хозяина, я делаю вид, что это не так. Я даже говорю ему:
-Я впечатлён вашей светлой ночью.
Мой хозяин – новый король; вчера днём он убил старого короля, я присутствовал при этом и сделал снимки. В энциклопедии нравов, которую я составляю, у меня будут хорошие иллюстрации к статье про традиции престолонаследия в этой стране.
Старый король приходился новому дядей. В своём завещании он выразил желание, чтобы его посмертие было прервано именно племянником, возложив тем самым на последнего тяжёлую, но почётную обязанность.
И прождав после смерти старого короля положенный традицией срок (во время которого живой труп короля бросался на стены и грыз железные решётки), племянник вошёл в его посмертную тюрьму, дал себя укусить, а после уничтожил живой труп. Королевский укус передал ему всю полноту власти над страной.
Сейчас вместе с новым королём я наблюдаю, как внизу толпа людей переминается с ноги на ногу под радостную музыку и жёлтый, зелёный, красный свет. Кажется, единственное живое, что есть там, - музыка. Я знаю, что напишу в статье про эту страну: страна, где живыми зомби правят будущие зомби. Мой хозяин будет не рад прочесть это, но я всегда честен в своих книгах, и пишу то, что думаю.
А когда я думаю об этой стране, я думаю только о смерти».*

Оператор ворчала что-то крайне недовольное, обрезая очередной фрагмент:
-Что за игроки пошли, ничего ж приличного. И этот туда же: смерть, зомби, королевский укус. Тьфу, готы фиговы… эх, молодые талантливые авторы.

*Интеллектуальная собственность RGer #ZR-112.45T

Звонкие капли. Светлая ночь медленно отступает, и ещё более пронзительный свет приходит на её место. Темноты нет..
Всю жизнь мы проводим во тьме, но понимаем это очень редко. Тогда, когда свет вдруг заливает нашу жизнь. Только тогда становится очевидным, что раньше о свете мы ничего не знали, а всё, что принимали за свет, было в лучшем случае сумерками.
Это светлое место, на даже оно темнее, чем был тот свет, о котором я говорю.
Это был свет фар.
Это был свет фар? Свет фар в конце туннеля?
Это был взрыв, ослепительная световая волна, прошившая насквозь моё тело? Это было неправильное солнце в небе?
Этот свет был смертельным, так или иначе, он убил меня, так или иначе, потому что жить после него и без него было невозможно. Просто невозможно… никак, противоестественно, несовместимо с законами существования мира. Чтобы жить после света, но без него, нужно было выйти за пределы известного мне мира. А лишь об одном таком надёжном способе у меня были сведения, способе, вычёркивающим тебя навсегда из книги мироздания.
Но свет?
Если бы… если бы жизнь не стала для меня такой невозможной, если бы я не вырвалась из мира, тогда – помнила ли бы я, что же было источником света? Мне очень, порой мучительно, хочется знать хоть что-то об источнике.
Только знание это привело бы всё к тому же, всё к той же несовместимостью с жизнью.
И пусть я давно не живу, пусть я рисунок на несуществующей стене, эхо дыхания, несколько белых частиц этого пространства, даже это перечеркнул бы тот свет.
Я ничего не помню. Это моя награда – ведь я всё-таки видела настоящий свет.

Это пустое, это светлое место – это пространство света.

-Колобок, Колобок, я тебя съем, - услышал он скрипучий глухой голос и обернулся. Светлый лиственный лес был полон звуков, полон присутствия живых существ, но рядом никого не было.
Колобок задумчиво произнёс:
-Я от бабушки ушёл…
-Я знаю, - сказал голос. Он шёл откуда-то слева, из травы или из-за деревьев.
-От лисы я тоже ушёл, - с неясной угрозой в голосе предупредил Колобок. Это значило: «На мякине меня не проведёшь».
Голос неприятно засмеялся, а может, закашлялся. Колобок почувствовал нарастающее раздражение; он не привык ждать, пока опасность найдёт его, предпочитал смотреть ей в лицо и двигаться на встречу. Он считал: лучшая защита – нападение.
В трёх человеческих шагах в траве торчал старый, слегка подгнивший пенёк, которым побрезговали и грибы, и обычная трава. Колобок в несколько прыжков добрался до него и огляделся ещё раз: пока никого не было видно. Он был уверен, что смех раздавался из травы, значит, стоило забраться повыше и посмотреть, прячется ли кто-то в ней.
Колобок запрыгнул на пенёк.
Тут пенёк его и съел.

-Ну и сказочки у вас, дядя Питирим, - осуждающе сказал Якоб Второй, когда дети с криками повскакивали с пеньков, роняя с колен корзинки и рюкзачки.
Питирим захихикал и назидательно сказал:
-Зато с моралью и практической пользой. Пусть знают, чего действительно нужно в лесу опасаться.

Здесь, на окраине, пустота была бескрайней: так мало звёзд и так много темноты. И оттого прятаться здесь было столь удобно; точнее прятать – прятать транспортную станцию. Станция уже давно не принадлежала к орбите какой-либо планеты и просто дрейфовала, смещаясь в направлении, которое никто не брался определять. Не из сложности расчётов, а из отсутствия интереса. Пространственные переходы вели неизвестно куда, и каждый день эта неизвестность менялась на какую-нибудь другую. И это тоже не волновало обитателей станции.
Космические бродяги не задумываются, куда и зачем они приходят, как они уходят оттуда и каким образом в следующий раз добудут необходимое для жизни. Не то, чтобы они не думали о будущем, но будущее представляется им элементов не времени, а пространства, вмещающим в себя события, вещи и людей, и рано или поздно бродяги попадают в это пространство и вступают с его содержанием в некие отношения. Потом пространство-будущее минует их, и они оказываются в следующем элементе, так же заполненном событиями, вещами и людьми. Их жизнь похожа на лоскутное одеяло.
В отличие от жителей планет, космические бродяги живут без инстинкта самосохранения; и такая вещь может случиться с каждым, - так считает современная медицина. Хотя ещё неизвестен возбудитель заболевания, как, собственно, и не установлена до конца природа последнего, само его существование уже доказано. Эпидемия начинается внезапно, и за считанные дни или часы охватывает отдельную группу людей, например, персонал транспортной станции. С этого момента они начинают вести совсем иную жизнь. Они срываются с места и исчезают, уходят, подвергают свою жизнь несомненной опасности, но не задумываются над этим. Их гонит всё дальше и дальше их новый инстинкт, которому нет пока названия.
Бывало даже, что исчезали колонии и целые планеты, вымирая за недели. Болезнь распространяется от одного населённого объекта к другому, а предсказать её появление невозможно. Иногда она исчезает, и появляется надежда, что навсегда; иногда свирепствует и, как лесной пожар, проходит по десяткам и десятками объектов, оставляет выжженное пустое пространство.
Люди погибают или уходят, и в некотором смысле это одно и то же.

Начальника транспортной станции (у которой теперь тоже есть имя – «Мирца») раньше называли «господин Штих», теперь его зовут капитаном или просто Якобом, правда, его имя помнят в основном те, кто был с ним с самого начала. Как и раньше, без его ведома не открывается ни один транспортной коридор, только теперь дело не в субординации; просто Мирца доверяет только ему. Ах, жаль, медики планет не знают, что таинственное заболевание действует и на «слишком умные» машинные интеллекты, возможно, это помогло бы в их буксующих исследованиях. И жаль, что они незнакомы с Якобом Штихом, ведь есть основания полагать: капитану кое-что известно о причинах потери инстинкта самосохранения.

«Ну всё ясно», - думало Пятно, нарезая круги, центр которых приходился на дом со вторым знаком. – «Всё предельно, кристально, пятнисто ясно».
Что именно было ясно, оно не уточняло – ленилось формулировать, но ясность эта переполняла его мысли и нейтрализовывала центр целеполагания и руководств к действиям.
Круги же Пятно нарезало не специально, а машинально, будучи придавленным тяжёлым и весьма неприятным открытием.
Вообще, следовало и раньше догадаться о каком-то глобальном подвохе: смешно же в самом деле было считать, что оно одно такое умное открыло тайну местонахождения секретного «склада-на-крайний-случай». Остальные Пятна, значит, такие дурные, что не разглядели тайных знаков, не прошли путь, не нашли и так далее.
Вполне понятно, почему никто не рискнул сделать выбор из этих двух знаков, и таки пойти в одном из направлений. Безусловно, один из знаков ведёт к ловушке; тот, кто попадёт туда, не просто погибнет: он навлечёт проклятье на всю свою расу. Были уже примеры, были. Взять хотя бы Полосатых Волосатиков; они так увлеклись грабежом складов древних, что однажды кто-то закономерно совершил ошибку и открыл не ту дверь. И вот результат: где теперь эти Полосатые Волосатики? Они помнят только потому, что пример их поучителен, а так бы и память о них стёрлась давно из архивов Вселенной.
Ну и в довершении всего, настоящий склад будет уничтожен, так что даже пройти по следам, так сказать, несчастного неудачника, не угадавшего направление, невозможно. Короче говоря, игра не стоит свеч, в конце концов, лежит это склад там уже сотни тысяч лет, а цивилизации как-то обходятся без него, так что – пусть лежит.
Нет, но каковы аборигены! Раскопали оба знака и ни одним до сих пор не воспользовались, удержались; а как приманку для потенциальных агрессоров повесили.
-Теоретически, - сказало Пятно вслух, делая вид, что говорит с пятнышками, а на самом деле болтало само с собой, - теоретически, должны же они для своих сделать подсказку. На тот случай, если все, кто знает тайну, окажутся недееспособны или уничтожены. И подсказку эту должен понимать только такой же абориген. А находиться она должна…
Пятно огляделось: вокруг было множество домов, да, но тот, в котором помещена подсказка, будет отличаться от всех остальных, должен отличаться.
И через некоторое время Пятно всё-таки нашло такой дом. Оно долго стояло рядом, будто бы рассматривая его во всех подробностях, а в действительности справляясь со страхом. Наконец, оно решило пойти на компромисс и, отыскав в толпе аборигенов одного посимпатичнее, быстренько подчинило себе его волю и заслало в дом.

***

Звучит проигрыш, во время которого Пятно довлеет над разумом аборигена, чтобы послать того на опасное информационное спецзадание.



Рассматривая через глаза аборигена внутренности дома, Пятно едва могло справиться с шоком: все стены внутри были изрезаны знаками силы, явно срисованными с сундуков склада древних. Этот дом действительно отличался от всех остальных.
Где-то среди этого множества символов пряталась подсказка. И понять её можно было, только используя мозг аборигена… то, что считалось мозгом у этих примитивных существ.

-В одной деревне завелась сильно нечистая сила… - начала рассказывать Полюшка, смешно выговаривая буквы «с» и «ч», но её тут же перебил Якоб Третий:
-Нельзя так говорить! – категорично заявил он.
-Нет, можно! – повысив голос, чтобы перекричать довольно громкого брата возразила Полюшка.
-Нельзя!
-Можно!
-Дети, тихо! – прикрикнула на них Симона, сидящая и окна и полирующая очередную статуэтку.
Дети притихли. Собственно, шумели только «старшие» - Полюшка и Якоб Третий, малыши сидели тихо.
-А всё равно нельзя! – мстительным шёпотом сказал Якоб Третий; в ответ Полюшка просто показала ему язык. Ну никакого порядка. Пришлось брать миссию рассказчика на себя. Откашлявшись, я начал сказку:
-В одной деревне завелась… завелось много нечистой силы. Не только оборотни и лесные твари лютовали, но даже домовые так обнаглели, что ничего не боялись, днём по комнатам бегали наискосок, и ловить их можно было руками. На руках они либо растворялись в воздухе угольной пылью или вообще пригревались и мурлыкали, как котята. А своих прямых обязанностей, между тем, вовсе не выполняли; молоко скисало, масло не взбивалось, гривы у коней были растрёпанные и грязные.
-Деда, а домовые какие были? – встряла Ната. Я невольно бросил взгляд в угол, где спал давным-давно обленившийся, умытый, пушистый и душистый, с повязанным вокруг пуза бантиком Барабаш.
-Не такие, как наш, - я ответил уклончиво. – Они тогда были не прирученные, грязные и блохастые. Как уличные кошки. Поэтому их нельзя было брать в руки.
Нату ответ удовлетворил; или же ей хотелось послушать сказку, и она решила попытать меня потом. Даст бог, забудет об этом к концу сказки.

-Слишком уж ей нравятся эти истории, - проворчала Симона, начищая статуэтке бога Пана рога. – И альбомчик она тот вытащила… будто знала, что искать.
-Это проблема Питирима, - ответил я.
Симона оторвалась от Пана и посмотрела на меня со своим фирменным саркастическим выражением умной старшей сестры. Я, конечно же, с детства ненавижу эту её гримасу, поэтому сразу же спросил у неё:
-А причинное место ты Пану отполировала?
Это место у статуэтки, как и полагается, было аллегорических размеров.
-В первую очередь, - ответила Симона нагло, но саркастическое выражение с её лица исчезло.
-Конечно, это наши семейные проблемы… но прежде всего это коснётся Питирима, - сказал я.
Симона кивнула:
-Ещё одного специалиста по нечистой силе в своей части семьи он не перенесёт.
Она дыхнула статуэтки на нос, и Пан сморщился и чихнул.
-Жаль, что у него нет внуков, сплошные внучки, - задумчиво сказала Симона, вытирая Пану нос тряпкой. – Чеслав, не хочешь уступить ему парочку?
-Обойдётся, малявка, - бросил я и тоже дыхнул на Пана, тот снова чихнул, но громче и сильнее, и посмотрел на меня с обидой. Я хихикнул. Мы с сестрой переглянулись и дунули на статуэтку сообща; Пан чихал так, будто хватил понюшку табаку, а мы развлекались, как лет шестьдесят назад – что старики, что дети, одни и те же забавы.

Взгляд изнутри:

Очень скоро снова будет солнечно. Скоро будет звенящая тишина.
Будет ласковый дождь.
Летние вечера. Колокольный звон.
Очень скоро кто-то должен будет растаять.

Взгляд со стороны:

Мир удивителен. Лишь небольшой угол – всего несколько градусов, угол смещения взгляда меняет мир полностью. Над головою – бездонное небо, и в нём всё труднее разглядеть совокупность атмосферных слоёв, это просто небо. И солнце – это просто солнце, а дождь – просто дождь.
Мир прост. Намного проще, чем кажется в детстве, намного сложнее, чем думаешь о нём в двадцать лет, и почти такой, каким предполагаешь его в тридцать.

Канва:

Время. Восемнадцать лет назад.
Место. Тот же «совсем другой» южный город с населением в несколько тысяч человек неопределённых национальностей.
Идея. Простота.
Вывод. Полустанок.
Результат. Дом на перекрёстке.

Наполнение:

Вопросы остаются без ответов, не нужны ни те, ни другие.
Кто-то должен растаять, кто-то должен остановиться, кто-то должен смотреть в небо, кто-то должен летать.
Кто-то должен менять, кто-то должен оставаться неизменным.

Сущность и форма:
(я)

Путешествие было закончено, но не потому, что была достигнута какая-то цель; я остановился – когда понял, что хочу остановиться. Что могу остановиться, и не испытывать больше неосуществимого желания продолжать движение в никуда. Возможно, это тоже достижение цели – достижение порога, когда начинается другой путь, путь к мудрости. Ну что же… я свернул пространство, я построил дом на перекрёстке, я стал ждать.
Всё нужное само придёт ко мне.
Потом я встретил сестру. Она просто шла по улице нашего нового южного города; хотя в ней всегда светилось нежелание возвращаться в родной город, она как-то оказалась здесь.
Она просто шла по улице, а потом, презирая все стены, что были возведены на пути к дому на перекрёстке, прошла самым прямым путём к моему порогу.
За столько лет с ней не случилось никаких изменений, как не случалось никогда – конечно, менялось её тело, но такие изменения не значили ничего. Из всех неподвластных мне вещей оставалась лишь она.
Из всех вещей, сквозь которые она не могла бы пройти, по обыкновению не замечая препятствий, оставался только я.
Мы – зеркала, мы смотрелись в друг друга; прошли годы, и мы поняли, кто мы – каждый понял себя и другого.

Митя Птичкин любил бегать. Он бегал кроссы, в т.ч. для похудания, потом участвовал во всяких бегательных и спортивно ориентированных соревнованиях, конкурсах и дружественных встречах; он бегал краеведческие кроссы, фотографические кроссы, туристические кроссы и прочее. В некоторых кроссах ему удавалось пробежать на призовые места, и тут он вообще был молодец.
Но дело этим не ограничивалось. Чтобы потакать своей бегательной натуре, он подсознательно пускался на всякие хитрости. Например, он ни разу не вышел из дома (или не из дома) так, чтобы не пришлось бежать до вот-вот отходящей электрички. Это было ещё тогда, когда он жил за городом. Но и переехав в менее пригородный район, он умудрялся опаздывать так, чтобы приходилось бежать до метро и от метро до работы.
Потом, у него была привычка постоянно рассказывать своим знакомым и временным друзьям, что они говорили ему или делали то, чего на самом деле не говорили и не делали. И когда у людей всё же заканчивалось терпение, они начинали гоняться за Митей с тяжёлыми предметами, а Митя от них счастливо убегал.
Кстати, категория временных друзей тоже была заведена специально для бегательных процедур. Сначала Митя начинал с кем-то активно дружить, рассказывать ему сомнительных качества и правдоподобности истории, приглашать на пиво и проч., а потом резко делал что-то не влезающее ни в какие рамки. И временный друг тут же переходил в иную категорию: тех, от кого Митя перебегал на другую сторону улицу и активно прятался. Это очень бодрило.
В общем, Митя всегда был настоящим спортсменом, без шуток.

Нумер бежал. Он бежал по пустыне, потом по океанскому берегу, пока не достиг полуострова, где он немного сбавил скорость… Но тут же ощутил, как сжалось в недобром предчувствие сердце, как покрылись холодным потом ладони, и тогда возобновил бег. Он обежал полуостров по краешку, позволяя волнам лизать его следы, и на третьи стуки вернулся на материк.
Пустыня кончилась, и начались степи, поросшие сухими жёлтыми травами, чьи листья резали кожу, как острейшие лезвия. Эти травы не знали весны, лишь вечный сентябрь. Подошвы сандалий Нумера сминали их листья, но уже через несколько мгновений те поднимались вновь. В степи было мало жизни, но жизнь эта цеплялась за мир очень крепко.
Нумер бежал. Впереди уже вставали влажные лиственные леса, сплетающие корни деревья, молодые колючие кустарники, чёрная почва, торфяные болота…
Нумер не мог бы сказать, что же гонит его вперёд, что заставляет бежать без устали, пересекая мир; ни один месяц это длилось, и не было никаких намёков, что скоро прекратится. Нумер не останавливался, но волшебная сила берегла его, давая силы, не позволяя умереть от жажды или голода.
Иногда Нумеру казалось, что что-то далёкое, невыносимо прекрасное, но иллюзорное манило его за собой. И если расстояние между Нумером и прекрасным начинало сокращаться, то прекрасное оборачивалось миражом и снова ускользало.

Вот и сейчас Митя бежал кросс. Он гнался за сбежавшей невестой.

«-Ловкий ход…
-Я и сам ловкий. Я ловчий.
У него масляный мурлыкающий мягкий голос, так заговорил бы вальяжный домашний кот, обретший дар речи. У него ласковые интонации, каждую фразу он завершает так, будто собирается добавить: «малыш», «детка», - именно так, если бы обращался к маленькому ребёнку. От его голоса, его интонаций хочется пить – они сладкие, но и хочется слушать их ещё и ещё, как отправлять в рот один кусочек вкуснятинки за другим. Он настраивает на расслабленный ряд, такое состояние духа, что бывает по воскресеньям, во время прогулки по парку в солнечный весенний день, когда можно присесть на скамейку и, медленно поедая сахарную вату и щурясь, наблюдать за жизнью мира.
Не удивительно, ведь он ловчий. Ловец тел человеческих, души его вряд ли волнуют, хотя, следуя своей профессии, он давно стал знатоком последних. Я вот сейчас смотрю в дуло его пистолетов, а мне всё равно кажется, что я смотрю на весеннее солнышко и щурюсь…
Он застал меня врасплох, конечно же, не могло и быть иначе. На вид ему не меньше пятидесяти лет, это лет тридцать карьеры ловчего; он прожил столько лет лишь потому, что равных ему не было. Так что я догадывался, кого же послали по моему следу, и тем лишний раз убеждался, какой же ценной фигурой я выгляжу в глазах его – и моих – нанимателей.
Мне тоже заплатили, сумму не намного меньшую, чем должны были заплатить ловчему. Есть ли экономический смысл в этом – платить за моё возвращение денег больше, чем я украл? Это не важно, в дело вступили иные соображения, они спасают репутацию и даже не свою уже, а мою.
А моя репутация – священна. Я могу погибнуть кем угодно, но только не вором. Даже убийство мне бы простили, а воровство…
Ловчий Делает лёгкое движение – качает пистолетами вправо, и отступает на шаг. Я послушно иду в указанную сторону; я ещё не сошёл с ума, чтобы сопротивляться ему. Он добр ко мне, на самом деле, может быть, он один из моих почитателей, есть же в нём что-то человеческое. Он мог бы полностью подчинить меня своей воле, но даёт мне возможность сохранить уважение к себе. Он хорошо разбирается в людях: для меня это действительно важно, хотя я знаю, какая это в реальности мелочь.
Он ждёт, не идёт за мной; он снова прав: и мой следующий поступок важен для меня.
Я оборачиваюсь:
-Теперь у вас не останется конкурентов: кто сможет на равных соревноваться с ловчим, поймавшим бога.
-Я никому не скажу об этом.
Его голос невольно вселяет надежду, я опять чувствую солнечное тепло. Как он добр.
Знает ли он, что теперь неизбежно станет следующим и будет должен занять моё место?
Но пока всё кончено, и мы идём к его машине».*

-Чёрт побери, чёрт побери… - Жена перекатывает в губах длинную сигареллу, просматривая стенограмму отрывка. Её тут всё зовут именно «Жена», она и есть жена, конечно, самого известного арджиера «всех времён и народов», и только она всегда первой читает его творения.
Сам арджиер в это время пускает слюни, уставившись в стену. Десять лет назад его мозг отказался сотрудничать с его телом. И всё было наоборот? В общем, тело нефункционально, а мозг гениален. А Жена появилась на год раньше до объявленной этой войны, но тогда она была в два раза тоньше, не курила и смотрела арджиеру #AS-01.5F в рот. Сейчас смотреть ему в рот бесполезно.
В комплексе Жену знают все операторы, за столько-то лет всем удалось хоть разочек-другой поработать с её мужем-растением; и все, кто знают её, терпеть не могут. Ей бы хоть бы что, конечно.
-Чёрт побери, - Жена перекусывает сигареллу, и её большая часть падает на пол, рассыпая по дороге мелкий рыжий табак. Всегда так, после Жены весь пол в этой крошке.
-Что-то овощ заладил одно и то же, - без раздражения произносит Жена, но оператору, а ему «везло» работать с ней уже десятки раз, ясно, что Жена тихо свирепеет.
-Давай-ка загружай его ещё раз, - командует одна.
-Как скажите, - тихо говорит оператор. – Отказ подпишите.
Пятый раз день – уже на грани летального исхода. Удивительно, сколько лет «овощ» выдерживает эти издевательства; а началось это почти сразу… и может быть, может быть из-за этого его мозг и тело так и не пришли к перемирию.
Жена привычно ставит сложный росчерк на бумажке, снимающей с организации ответственность за жизнь и здоровье арджиера; эта ответственность перекладывается на плечи Жены, но такие плечи легко это выдержат.
Оператор нажимает «Enter».

*Интеллектуальная собственность RGer #AS-01.5F

Звонкий дождь этим утром разбудит меня; слева и справа - лишь летний звонкий волшебный дождь, вверху и внизу – лишь вода, вода, вода..
Этим летом дождь идёт особенно часто; я смотрю на картины, что появляются на стенах, каждое утро - новые, и слушаю дождь, ибо… я жду.
Жду тебя, тебя, жду, жду, жду, под плеск, шёпот, дыхание, скрип дождя, жду, жду, жду…
Я – само ожидание, бесконечный дождь, поглощающий сам себя, чтобы продолжаться дальше. Круговорот воды в природе, в отдельно взятом месте, во время отдельно взятого куска лета. Время…
Время? Что это? Какой оно имеет смысл и имеет ли смысл оно вообще? Когда оно измеряется новыми открытками тех солнечных тропических мест, где я никогда не была, и только этим. Из-за дождя нет смены времени суток, и, может быть, нет времён года. Я лишь помню, что сейчас лето. Я точно знаю, что фотографии тропиков меняются по утрам.
Сколько идёт этот дождь, сколько длится это лето? Я не помню, когда началось моё ожидание, кажется, я почти забываю, кого же жду.
Я забываю твоё лицо, помню ещё вкус губ, языка и дыхания; забыла рост и фигуру, но узнаю тебя по тому, как ты меня обнимаешь; что-то ещё я не помню… а глаза у тебя серо-зелёные, серые, зелёные… главное, не забывать, какие у тебя глаза.
Дождь не кончается, не кончается, в нём уже не бывает перерывов, и фотокарточки забывают меняться, - время остановилось окончательно, а я жду. Жду, жду, кого? Тебя. У тебя серо-зелёные глаза, серые, зелёные.
Нет времени, нет лета или утра, есть вода, вода, что смывает память. Память? Что это?
Время? Как это?
Ожидание? Кого? Того, у кого серо-зелёные глаза. Я всё ещё помню.
Даже здесь, когда меня саму стирает из реальности нереальный дождь, когда моя жизнь закончена, в пустоте света, я всё ещё помню цвет твоих глаз, я всё ещё помню своё ожидание. И это – моя награда.

Это пустое, это светлое место – это пространство света.

Деньги горели неохотно; ветер теребил торчащие из общей кучи бумажные хвостики отдельных купюр. От сгорающего красителя стоял одуряюще приторный запах, к которому принюхивались небольшие лупоглазые и ушастые зверьки с толстым плюшевым коричневым мехом, рассевшиеся вокруг костра. Выглядели зверьки вполне себе довольными и немного осоловевшими; изредка кто-то из них поворачивался к соседу и издавал короткий низкий звук, похожий на гудение. И казалось, что зверёк делится своими положительными мыслями по поводу костра, огня и химического запах.
В отличие от зверей, люди старались держать от костра подальше: для них запах, проникающий и через респираторы, был тошнотворным.
-У меня кружится голова, - пробасил самый высокий, покачиваясь и делая шаг назад. Остальные трое – мужчина, женщина и некто, закутанный с головой в оранжевые фосфоресцирующие одеяния, резво отскочили в стороны. С подозрением глядя на продолжающего шататься и шарящего в воздухе левой рукой (правой он зажимал рот и нос) коллегу, женщина сказала:
-Я продолжаю настаивать на том, что мы должны попытаться спасти достояние республики Шарр. Андреас? – она посмотрела на мужчину.
-Беда в том, что когда ты говоришь «мы», ты не имеешь в виду и себя тоже, - ответил ей Андреас. – Анна, ты имеешь в виду меня, Шарки и Тобу. Ну, может быть, для Тобы ты делаешь исключение, принимая во внимание его болезненное состояние.
-Ни в коем случае, - категорично ответила Анна, и Андреас воззрился на неё с неподдельным изумлением. Изумление исчезло, как только женщина продолжила мысль. – Я не делаю для него исключения, потому что он притворяется.
-Скажи спасибо, цветочница, что я так плох сейчас, а то бы я тебе ответил, - страдальческим басом произнёс Тоба, делая ещё один мощный шаг в её сторону. Остальные отступили от него ещё больше.
-Достояние республики невозможно спасти, - тоненьким голоском сказал некто, то есть Шарки. – Нет-нет, оно уже прогорело, и его пепел поднимается над лесом.
-Пепел тяжелее воздуха, а ты живёшь, опережая нас на тридцать стандартных минут! – возмутилась Анна. – Мы все это знаем!
-Ну и что? – с достоинством возразил Шарки. Анна не нашлась, что ответить. Пока она конструировала ответную фразу, хлопнул раскрывшийся портал.
-Где вы ходите?! – крикнул кто-то с той стороны. – Уже пора писать отчёт… Что это?!!
Раздались ещё голоса:
-О мой бог, что за запах?!
-Сэр Максс, вы опять пролили свои реагенты на плутониевый радиатор?!
-Господа, какого серного демона здесь убили?!
-..?!!
-ФУ!!! – сказал самый первый голос, и портал исчез.
Андреас, с мечтательной тоской смотревший на дверь в родную контору, перевёл взгляд обратно на костёр.
-Когда ж оно прогорит-то наконец! – в сердцах сказал Андреас.
-Через тридцать минут, тебе же сказали, - ехидно ответил Шарки. – Я вот думаю, если я уже живу через тридцать минут, могу ли я не дожидаться официального знака окончания переговоров и прямо сейчас вернуться в «Ловушку»?
-Конечно, - разрешила Анна. – И сразу садись писать отчёт.
-О, тогда я лучше тут постою, - сразу же передумал Шарки. – Красиво: деньги горят, первобытный костёр, возвращение республики Шарр к началу начал. Гибнут товарно-денежные отношения, а с ними и всё то зло и несправедливость, что они приносили. А что до запаха – то это запах тлена…
-О, заткнись, пожалуйста! - не выдержала Анна. – У тебя же нет обоняния!
Шарки глумливо захихикал:
-Ага, нет.
Андреас поднял глаза к небу с какой-то тайной молитвой, Тоба, уже не в силах справиться с головокружением, шлёпнулся на землю, что-то жалобно бурча. Анна стойко продолжала наблюдать за церемонией прощания представителей народа бывшей республики Шарр с их цивилизованным прошлым. А Шарки наблюдал уже своим ускоренным на полчаса зрением за сварой, которую они устроят, выясняя, кто более всего достоин писать отчёт.
Деньги же продолжали гореть – всё также неохотно и тошнотворно.

Пятно спасло лишь то, что пятнашки его масккомбинизона не поддавались гипнозу, будучи лишь на 45,869% биологическими, а в остальном – электронными созданиями. Не желая погибать, они изо всех сил вцепились ниточными щупальцами в сруб колодца, в траву и даже в атомарные структуры окружающего воздуха. И удержали, таки, Пятно от падения в бездонную темноту волшебного колодца.
Последний пятнышковый рывок, которым они извлекли уже наполовину перегнувшееся через край колодца Пятно, был столь силён, что инерция заставила Пятно шлёпнуться на землю, уже в который раз ушибив ему то же самое мягкое место. Но теперь у Пятна перехватило дыхание, так что оно даже не ругалось и не шипело, тяжело переворачиваясь и вставая, сначала на четвереньки, потом на ноги.
Оно сознавало, что в этот раз виновато само. Попалось на столь примитивную ловушку и так легко. Слабым утешением служила разве что мысль, что на умных, интеллектуально развитых существ как раз примитивные ловушки наиболее эффективны, так как упомянутые существа ожидают и ловушек под стать своему интеллекту, а простым вещам не уделяют должного внимания.
-Нельзя быть таким умным, - сказало себе Пятно. Оно хотело опять потереть ушибленное место, но боялось до него дотронуться, так это место горело. – Лицо попроще, и Пятна к тебе потянуться, как говаривал капитан, - напомнило себе Пятно. Маленькие пятнашки, пребывая в эйфории по поводу спасения и их жизней в частности, тихонько, почти беззвучно посмеивались над незадачливым Пятном. С «лицом попроще» у того всегда были большие сложности.
Странной походкой, невольно морщась при каждом шаге, Пятно покинуло территорию влияния опасного колодца и вернулось на верный путь. Но снова следовало ему недолго; его внимание привлёк следующий объект. Дом? Может быть, и дом, но сколь аскетичному и великодуховному существу он, должно быть, принадлежал. Завороженное, забыв о том, что только что чудом избежало гибели, Пятно похромало поближе к дому.

***

Звучит проигрыш, во время которого Пятно опять пытается заглянуть в окна, но уже другого дома, не подозревая, что к добру это не приведёт.



Не в силах сопротивляться гибельному любопытству, Пятно заглянуло в узкую щель, изображающее в этом доме окно. В полумраке оно разглядело… разглядело… разглядело ещё один знак.
В следующую минуту Пятно почувствовало, как холодный ужас крадётся по его ногам, рукам и прочим частям тела: знак указывал на хранилище, направление – направление было совсем другое. Такие знаки не лгут, значит…
-Сколько же их здесь?.. – прошептало Пятно.

Пятно последовало указаниям знака, что сумело разглядеть в окно. Почти сразу рядом с домом проходило одно из ответвлений Дороги из Серого булыжника. Идти нужно было именно по нему.
Пятно обогнуло дом и встало на дорогу; сразу же его пяточки закололо – это булыжники ехидно давали о себе знать. Но делать было нечего: чтобы не привлекать к себе излишнего внимания (встав на путь поиска артефактов, Пятно тут же удвоило коэффициент осторожности), Пятно не решилось идти вдоль дороги, по мягкой траве.
Дорога оказалась извилистой; каждую минуту она либо спускалась, либо поднималась на очередную горку, совершенно игнорируя возможность ровного рельефа. Похоже, никакие другие филиалы Дороги из Серого булыжника так себя не вели. Пятно мучилось, но терпеливо шло вперёд, стараясь ровно держать дыхание и спину.
Кроме горок, дорога обладала и другими заметными недостатками: она петляла, во-первых, и шла в основном вдоль пустых полянок, во-вторых. Петляла дорога так, что в какой-то момент, уже достаточно отдалённый от того часа, когда Пятно рассматривало дом со знаком внутри, оно снова прошло мимо этого же дома, только чуть поодаль и с другой стороны. Что касается интересных видов, то тут дорога просто издевалась; она ни разу не подошла достаточно близко к чему-то хоть сколько-то интересному, а самые впечатляющие вещи обходила далеко стороной, так что Пятно смогло насладиться их видом только издали.
Спустя несколько часов всё это уже порядком разозлило Пятно, но оно не смело нарушить волю знака и сойти с дороги; оно даже не проходило напрямик те места, где было очевидным, что дорожка опять делает петлю. А спустя ещё несколько часов злость Пятна сменилась на тупую меланхолию. Дорожка, несомненно, была частью испытаний на пути к артефактам, и целью этого испытания было вымотать до смерти претендента на обладание древней магией.
Наконец, дорога упёрлась в домик с чахлым деревцем и колодцем и будто иссякла. Пятно устало опёрлось на край сруба колодца и посмотрело вниз.

***

Звучит проигрыш, во время которого Пятно вглядывается в тёмную водяную бездну, а бездна в него не вглядывается, потому что спит.


Колодец молчал, молчала вода в колодце, молчали брёвна в срубе колодца, молчало Пятно, тупо вглядываясь в темноту. Оно ощущало, как медленно его душа падает в колодец, всё ниже и ниже, и ниже…

«Хроники Старика Краунера» - летопись всех его побед над нечистью за последние двести тридцать с мелочью лет, выглядят кроме всего прочего, как иллюстрация прогресса. Первые записи скупы: каллиграфическим почерком на пожелтевших, проложенных теперь впитывающей мягкой тканью страницах строчка за строчкой сообщается, когда, в какой деревне, какого вида и в скольких экземплярах были уничтожены «создания тьмы». Проходит несколько десятилетий, и записи делаются уже другой рукой и становятся более распространёнными; автор теперь сообщает подробности, которые показались ему интересными или важными для дальнейших подвигов. Правда, зачастую излагает эти подробности, используя сокращения и термины, которые очень похожи на профессиональный жаргон, а потому ныне разбирать смысл подобных записей – работа для профессионального историка-эзотерика. В нашей семье таких не водится, может быть оттого, что со стороны кого-то из нашего рода выбрать такую профессию было бы не спортивно. Есть у нас всех эта странная семейная черта – нам нравится играть честно, так больше получаешь удовольствия к тому же.
Это первые записи такие. Потом меняются почерка, становясь всё более читабельными, бумага белеет, чернила, в конце концов, превращаются в пасту шариковых стержней, и появляется некий стандарт, которого старается придерживаться каждый следующий «летописец». Запись строится по определённому образцу, с обязательным заполнением полей даты, места, причины вмешательства, имени исполнителя, имён всех причастных к происшествию – от жертв до свидетелей; особое внимание уделяется описанию уничтоженного существа, и в завершение обязателен краткий пересказ событий.
Ведение таких записей очень дисциплинирует, знаю по себе. В последнее время мы перешли на электронную базу данных, при этом кому-то сразу пришла в голову мысль, что неплохо бы «оцифровать» все хроники, чтобы не беспокоить в дальнейшем лишний раз ту часть летописи, которая явно нуждается в музейных условиях хранения. Эта почётная обязанность была возложена, конечно, на всю совокупность нашего «молодняка» - начиная от тех, кто уже умел печатать, и вплоть до тех, кто не был ещё достаточно взрослым, чтобы найти способ отвертеться. После того, как каждому из внуков пришлось тратить некоторое количество времени на это занятие, они, определённо, возненавидели «Краунера», и это правильные чувства, нечего там любить. Родители теперь обрели отличный способ наказания за проступки: назначают провинившемуся дополнительный сеанс общения с базой данных.
Пока ещё идёт та часть летописи, что относительно понятна и упорядочена. Но вот рано или поздно они достигнут более старых записей, то путанных, то скупых, то совершенно неразборчивых. С нетерпением жду этого: во-первых, хочется посмотреть, как родители будут пытаться усмирить детский бунт, и любопытно, кто же в итоге победит, а во-вторых, тогда, может быть, я наконец-то снова прочитаю одну потрясающую историю, которую вот уже шестьдесят с лишним лет не могу отыскать в «Хрониках…».
Начиналась она так…

Заставка, титры

3. продолжение
Сол «отодвигает» фотографии в сторону и читает отчёты экспертов. Несмотря на объём, в этих отчётах мало значимого содержания: просто нет того, что могло бы стать зацепкой. Никаких следов преступник не оставил, он не был нематериальным, конечно же, но весьма осторожным. И, видимо, хорошо осведомлённым о том, как можно обмануть сегодняшние технологии криминалистики. Для того чтобы оставить место преступления столь чистым после своего присутствия, он должен был, например, выдыхать через респиратор и вдыхать воздух из кислородного баллона. Его одежда должна была быть стерильной и из специальных материалов, применяемых в медицине. Нужно было учесть ещё множество деталей, множество деталей, о которых Солу не хочется думать.
По крайней мере, и из отрицательного результата можно кое-то вытянуть: преступник неизменно должен иметь отношение к криминалистике, раз, и доступ к некоторым неочевидным и не слишком распространённым технологиям и предметам, два. Не так уж часто эти обстоятельства сходятся для одного и того же человека.
Результаты вскрытия были самыми разочаровывающими: патологоанатом не смог установить ни причину смерти, ни чем вызвано необычное состояние тел, превратившихся практически в прочный пластик – по физическим свойствам, разумеется. Это по-прежнему были человеческие тела, но напоминали они больше садовые скульптуры.
Образцы тканей было решено направить на центральную планету ячейки, их криминалисты обладали большими возможностями и более широким доступом к любым видам информации. Может быть, что-то удастся узнать.
Вид места преступления наводил ещё на одну очевидную мысль: всё это должно было иметь какое-то отношение к искусству, классическому или массовому.
Конечно, эта мысль пришла в голову не только Солу: почти сразу же после того, как закончили поступать отчёты об исследованиях, он получил письмо от шефа. Тот высказывал ту же догадку и предлагал привлечь в качестве консультанта художника, который периодически сотрудничал с полицией, в том числе и по делам, требовавшим хорошего знания внутренней жизни арт-колонии города. Шеф уже назначил встречу этого художника с Солом – на послеобеденное время.
Что ж, вряд ли это окажется лишним – в таким делах лишней информации не бывает.

Взгляд изнутри:

Идти. Чем длиннее путь, тем он короче.
Чем короче путь, тем он длиннее. Так не долго и заблудиться.
Куда?
Куда?

Взгляд со стороны:

Мир такой маленький. Каждый его клочок не похож на другие, но и не отличим от остальных. Вокруг сплошные парадоксы. Чем больше узнаёшь, тем больше понимаешь, что не знаешь ничего.
Красота – вот главная тайна. Симметрия и золотое сечение, асимметрия и нарушение канонов – они действуют одинаково сильно на одного и того же наблюдателя. Всё создано красивым, но всё и неоднозначно в этой красоте.
Мир удивителен.

Канва:

Время. Двадцать девять лет назад.
Место. Совсем другой южный город с населением в несколько тысяч человек неопределённых национальностей.
Идея. Совершенство.
Вывод. Парадокс.
Результат. «Дом на перекрёстке».

Наполнение:

Новое знание приносит новые вопросы.
Я двигаюсь дальше, я знаю и понимаю.
Я должен достигнуть намеченной точки. Рано или поздно я сделаю это.

Сущность и форма:
(я)

Если ты управляешь временем, можно учиться быстро, можно узнавать многое. Но сначала нужно научиться секрету управления временем. Время – светящаяся нить, почти полное отражение его руки, фундаментальный принцип, и я оставил его на финал своего пути.
Время пока не для меня. Время можно заменить пространством – вот то решение, которое я нашёл.
Я управляю собой, а значит, всё равно могу учиться быстро, узнавать многое. Чем глубже проникает мой взгляд, тем больше я вижу «следов» его присутствия. Некоторые кажется совсем недавними, будто он прикоснулся к чему-либо за мгновение до того, как мой взгляд упал в эту точку.
Но он умеет управлять временем, поэтому я не доверяю этому впечатлению.
Книги не дают ответов, за исключением тех книг, что сами задают вопросы. Таких мало, и со страниц их мне в глаза светят искры его присутствия. Но это не совсем его следы, это следы тех, сквозь кого он прошёл, человеческого разума.
Если память ставила меня в тупик, то разум – как только я смог повнимательнее рассмотреть его, поверг в шок. Я не спал неделями, ворочаясь на кровати, даже не пытаясь изменить свою бессонницу: я хотел понять только одно – зачем?
Зачем нужны такие структуры, почему они устроены так, а не иначе, в чём их причина, чему они служат.
Я разглядел их, и самоуверенная мысль о том, что я смогу догнать его, поблекла. Может и так, но сколько пройдёт времени, и хватит ли мне его, этого времени, успею ли я.
Я начал свой путь. Я разглядывал мир; и я увидел самое главное: в структуре мира дышит красота. Я задумался о том, как тонко создана она, неуловима и неопределима, но не вызывает сомнения её существование. Я думал более о том, куда же указывает мне этот знак: красота для меня означала направление.
Он оставил это всё для меня, чем дальше, тем более я убеждаюсь в этом. Все парадоксы, на первый взгляд бессмысленные, указывали на идею красоты, но куда же приведёт её путь?

Собравшись с силами, Пятно свернуло и спрятало маршрутный лист в специальном тайнике, расположенном в районе левой пятки, и в которой раз заново сориентировалось на местности. К сожалению, во время падения его нещадно переворачивало и перекручивало, поэтому сложно было сказать теперь, в какой стороне оно заприметило то весьма странное сооружение, чей вид вызывал крайне интересные ассоциации.
Конечно, у переворачивания и перекручивания оказался тот большой плюс, что Пятно увидело сооружение под крайне необычным углом и лишь потому сумело заметить то, что ускользнуло от глаз наблюдателей, разведчиков и шпионов Пятнистой Империи. Т.е. увидеть форму и цвет сооружения так, что они образовали древний символ, до сих пор означающий для народов галактики места скопления великой силы. Когда-то существовала магия - не магия, учение – не учение, а может даже наука или религия, в рамках которых создавались такие вот убежища-хранилища. Склады и архивы, где «на чёрный день» было древними припасено «оружие». Арсеналы с неприкосновенным запасом на случай… на какой-такой особенный случай делались эти запасы? Прошёл ли он стороной, или всё ещё существовала столь грозная опасность, перед которой готовы были объединиться все народы много-много лет назад? Не важно, потомки всё равно разграбили все хранилища, которые сумели найти.
Вот и на этой голубой планетке был такой склад, и ничего удивительного. Удивительно только, как повезло Пятну обнаружить его.
Впрочем, везение ещё надо было закрепить, отыскав таки этот склад. Пятно, помявшись, выбрало всё же направление, которое показалось ему наименее сомнительным, и осторожно встало снова на дорогу из серых булыжников.
Невозможно было представить, что в этом сонном, солнечном месте, полном запахами еды, жидкого хмеля и летних трав, здесь, где всегда толпилось море аборигенов, пусть и вяло-расслабленных, потерявших и ту крайне неразвитую наблюдательность, что им была присуща обычно, - именно в этих краях мог бы находиться самый важный на планете тайник.
А с другой стороны, где ещё скрывать такие клады, как не в столь неподходящем для этого месте?
Двигаясь наугад, не будучи вовсе уверенным в том, что выбранное направление верно, и что оно, на самом деле, не удаляется от нужного объекта, Пятно решило хотя бы получить удовольствие от самого пути. Наслаждаться солнцем и свежим воздухом ему никто не мог помешать. А пройдя немного, оно решило последовать примеру аборигенов и заглянуть в одно из строений, что-то же интересное они там высматривают.
Сойдя с дороги, прямо по траве оно добрело до ближайшего домика, но тот, увы, был заперт. Аборигены заглядывали в окна дома, стараясь разглядеть обстановку внутри. Пятну стало очень любопытно, ради чего прилагают столько усилий эти примитивные существа. Дождавшись очереди, оно тоже заглянуло в окно.
В первый же миг его поразила аскетичность обстановки: кто бы мог представить, что некоторые из аборигенов живут так… праведно. Давно Пятно не видело ничего подобного: в Империи праведная жизнь по заветам древних была не в ходу.
А в следующее мгновение Пятно разглядело…

***

Звучит проигрыш, во время которого Пятно совершенно неприлично подглядывает в чужие окна и находит нечто, что радует его до безобразия.



-О… - Пятно не смогло сдержать довольного вздоха: прямо на противоположной окну стене, под надписью на странном языке красовался особенный символ, потёртый, но различимый: указатель пути к хранилищу. Неужели он всегда был здесь, а эти глупые примитивные существа так его и не заметили?
«Вот так, - подумало Пятно. – Сегодня мой день».